-Но я детально всё выспрашивал у врачей. Они говорили, что у тебя шанс 50 на 50 выбраться, потому что прогнозы были плохие. Но тебя спасли!
-Меня Бог спас, - неожиданно сама для себя отозвалась я.
-Бога нет, если был бы, ты бы вообще не впала в Кому из-за этого ж... дёнка. Я всё знаю, и не только из новостей. Я и с полицией общался. Они хотят тебя не только как потерпевшую, но и как свидетеля привлечь.
-В таком случае я с радостью пойду, чтобы этим ублюдкам срок дали побольше. Пусть хоть на всю жизнь упекут, - со злостью сказала я, хмурясь. Я хотела отомстить им за Януша, восстановить справедливость.
- Ты зря так. Если бы ты не была в этом замешана, то что они плохого-то сделали? Да, люди перепили, да, не стоило бросаться с ножом, но то, что они хорошенько этого юдиша разукрасили, правильно. Этих евреев куча везде, общаешься с человеком и не знаешь даже, еврей это или нет. Им всем лишь деньги да власть нужны, ничего полезного от них нет. А скинхеды - это некий контроль над этим еврейским беспределом!
Эти слова задели меня настолько глубоко, будто это было сказано лично мне.
-Это неправда. Все люди разные, - вновь переворачиваясь на бок, отозвалась я, уже не желая продолжать диалог.
-Только не говори, что тебе его жалко. Ты даже его не знаешь, это просто какой-то провокатор, очередной уродец, посчитавший, что ему за его мнение ничего не будет...
-А при чём тут вообще мнение? Он был всего-навсего в футболке с шестиконечной звездой. Но она есть и в православных храмах, и на гербе Краснодара, и в других местах. Это просто символ чего-то вечного и всеобъемлющего, - тихо пробормотала я, вспоминая статьи про иудаику и религию евреев, которые я успела прочитать в интернете, прозябая в больничке.
-Да я больше чем уверен, что его не из-за этого избили, он просто рот свой открыл и права свои несуществующие начал качать! Какие могут быть у еврея права, они же все...
А дальше я не слушала. Я продолжала смотреть в окно, игнорируя все его рассуждения. Мне не хотелось тратить своё время на этого человека, спорить с ним, что-то доказывать. Жизнь очень коротка, и целых 2 недели моя жизнь, словно нить, могла оборваться в любую секунду, но я смогла, у меня получилось выбраться. И даже несколько жалких минут, которые я могу потратить на отдых или мысли о чем-то высоком, я не желала тратить на ругань с Костей, который больше никогда не поймёт меня.
-Короче, я понял, ты не настроена на диалог сегодня. Отдыхай тогда, я тебя заберу скоро, врачи говорят, что если всё так же и пойдёт, то через пару-тройку дней тебе уже можно будет домой.
Но с каждым днём мне не становилось лучше. Я не хотела, чтобы меня забирали. Я всегда ненавидела запах больниц: спирт, лекарства, страх и боль людей, но сейчас меня это успокаивало. Ибо я пока не придумала, как буду работать, гулять, слушать музыку, готовиться к праздникам и вообще жить среди других людей. Мне нет там места, это в прямом смысле какая-то «ошибка выжившего». Жаль только, что это не тот синдром, которым привыкли пользоваться в психологии, это моё ощущение. И главная ошибка в том, что выжила я, а не он, и это никак не исправить. Меня пугала мысль о том, что я уже считаю его умершим, в моей душе не жила вера, про которую так упорно говорил мне Януш. Не жила до момента, пока я не спросила у врачей про Вейцмана Януша Алексеевича, не поступал ли он в эту больницу? А когда мне сказали о том, что он поступил сюда 7 октября и прямо сейчас лежит в реанимационном отделении, подключённый к ИВЛ в глубокой коме, я поняла, что хочу жить. Если я сейчас не выживу, то кто будет его оттуда вытаскивать?
Я тут же начала вставать, чаще ходить, больше есть, а потом каждый день утром и вечером прогуливаться во второе крыло больницы с отделением реанимации. Я стояла там неподвижно минут по 15 и смотрела на ручку двери, которую мне очень сильно хотелось открыть. Я с большой осторожностью заглядывала в окошко палаты, где лежал Януш, но его лицо было плохо видно из-за маски с кислородом. Хотя это не мешало мне вторить то ли самой себе, то ли ему, что я обязательно буду приходить, даже когда меня выпишут, каждый день, ровно до того момента, пока он не проснётся. И если я буду на другом конце света, я приеду, чтобы просто постоять у палаты и посмотреть на него. Поэтому хотя бы ради меня он должен выбраться. Я буду рядом до последнего момента, даже если мне скажут, что у Януша шансов выйти из комы 0,0001%, я буду рядом, ведь я не Костя, я не все остальные.
А когда Костя забирал меня из больницы, я плакала, незаметно утираясь рукавом куртки. Стены дома меня не радовали — они стали холодными. И так проходил каждый мой день. Я не говорила Косте, куда уезжаю, ссылаясь на разговоры с полицией, хотя дала им все показания еще в первые три дня. На самом деле я была в больнице, сидела на койке рядом с Янушем и осторожно держала его за мизинчик своим мизинцем и плакала. Я просила прощения за то, что не исполняю обещание бросить Костю. Я не могла сейчас так поступить. И это не потому, что мне не хотелось, просто в таком случае пришлось бы уехать на время к родителям, пожить у них, пока не найду квартиру, а значит, я не смогу приезжать в больницу. Я рассказывала Янушу каждый свой день, придумывала разные варианты нашего совместного времяпровождения, если бы он очнулся. Однажды я поделилась с Янушем тем, что прочитала из интереса правила Торы и Талмуда, сейчас пытаюсь разобраться в Каббале, а в выходные буду смотреть «Бригаду». Ведь я почти ничего не успела про него узнать, но мне очень хочется понять, чем он живёт. Конечно, разрешённого времени посещения в пятнадцать минут мне было ничтожно мало, но я так сильно ждала наступление этих минут каждый день. Я просыпалась и сразу думала о том, как приеду сюда снова. Я понимала, что у меня нет нормальной жизни, что она вся завязана лишь на посещении больницы, но я не знала, как мне жить по-другому и не убиваться каждый раз, слыша от врачей, что хороших прогнозов просто нет, и что Януш не дышит самостоятельно.