Сталин прошелся по кабинету, у него часто задерживались Молотов и Ворошилов, которым председатель ГКО доверял уже долгие годы. На столе высились небольшой «горкой» бумаги, которые Иосиф Виссарионович повторно прочитывал, чего он делал крайне редко — при его памяти хватало и раза для ознакомления с документом или информацией. Но тут дело приняло такой оборот, что пришлось еще раз внимательно ознакомиться со всеми доставленными из Ленинграда бумагами.
— У меня совершенно нет удивления, что Кулик все время пишет и пишет о своих пушках и прочем оружии, он просто одержим ими. И про танки и самолеты тоже, что меня нисколько не удивляет.
— Почему, Коба? Он ведь никогда прежде не лез в авиацию, и лишь изредка затрагивал танки, и то там, где касалось пушек.
— Танк это есть повозка для пушки, только забронированная и способная быстро передвигаться по дорогам, бездорожью и полю боя. Орудие нужно для поражения противника — без него от танка пользы практически нет. Так что Кулик в своем праве, когда занимается еще и танками — и мне его подход, четкий и выверенный, нравится гораздо больше, чем то, что предлагает Федоренко. А что касается авиации…
Сталин остановился, и принялся медленно набивать трубку, распотрошив для этого взятую из коробки папиросу. Затем раскурил, пыхнул дымком, и принялся неторопливо расхаживать, с паузами отвечая на заданный ему вопрос, причем как бы размышляя вслух:
— Вяче, мне нравится его чисто практический и предельно рациональный подход, я его вполне понимаю. Самолет это носитель бомбы, которую нужно быстро доставить и сбросить. Чтобы точно попасть, нужен прицел, порох заменяет закон всемирного притяжения. Истребитель вооружен пушками, которыми можно сбить вражеский аэроплан — а для чего он тогда вообще предназначен, как не для уничтожения врага?
— Если так смотреть, Коба, то да — предельно прагматично.
— Григорий так и смотрит — сугубо рационально. Есть оружие, которое можно улучшить, чтобы оно в бою принесло как можно больше пользы. И это без каких либо больших затрат, и тем более не только без остановки производства, но и снижения. Вот вчера мы с вами смотрели на станковый пулемет Дегтярева — в отличие от прежнего, который оказался с большими недостатками, это переделанный ДП, давно хорошо освоенный в производстве. И хорошая замена «максиму» — тот действительно устарел и к тому же очень тяжелый. И заметьте — Кулик и тут предельно прагматичен.
— Вот эта его гениальность меня удивляет даже больше, чем товарища Дегтярева, — Молотов стал протирать платочком стекла очков, эти манипуляции он проводил невольно. Особенно когда волновался — тогда становилось заметно и небольшое заикание.
— Это практичность, а возможно знания из будущего времени, в такое трудно поверить, но подобное случалось, — Сталин продолжал говорить совершенно спокойно. — Было немало пророков и предвестников, встречались и те, кто даже побывал в будущем. Действительно, побывал — оставленные ими в далеком прошлом описания очень походят на то, что создается сейчас. Так что товарищ кулик меня нисколько не удивляет — если он знает что-то, чего мы не знаем, то понятна его сумасшедшая одержимость в работе. Но разве она идет нам во вред? Пока я вижу одну пользу, и будь Григорий на самом деле сумасшедшим, то я бы мог только пожелать иметь больше таких одержимых делом людей, приносящих реальную пользу. Покажите мне хотя бы на одно его предложение, которое можно было бы назвать вредным?
Молотов и Ворошилов переглянулись, отрицательно качнув головами. Они, как члены ГКО прекрасно знали о всех нововведениях, предложенных Куликом — и находили их целиком полезными.
— Вот потому Григория нужно воспринимать таковым, каким он есть. Вы прекрасно знаете, что от апоплексического удара порой стирается сама личность человека, его память, да и сам он выглядит скверным подобием самого себя. Но если такое идет сплошь, то почему тогда не быть противоположному, когда выздоровление не только полное, но и придает сил, и обостряет умственные способности. Такое может быть, когда человек неожиданно становится разумней самого себя?
Заданный Сталиным вопрос не имел ответа — Молотов только мотнул головой, Ворошилов кивнул, но с явным скепсисом. Климент Ефремович давно пытался разобраться с Куликом, но пока не находил ответа, хотя Иосифу Виссарионовичу в точности передал все их разговоры.
— Кулик одержим своими пушками — так пусть работает, как можем, мы тут должны всячески его поддерживать. А если в чем-то и ошибется, то поправить. А если болезнь снова скрутит маршала, то сделать все возможное для выздоровления. А вот что касается его речи и непонятных знаний, то может быть еще одно объяснение…