Старик, одобрительно кивавший головой, с треском оторвал рукав от своей фарджии:
– Возьми, сынок, обмотай им свою чалму – и пусть мое благословение, подобно клочку этой ткани, осенит твой путь ... В твоих словах нет греха, в них – истина, ибо поступать так, как ты сейчас сказал, – значит, уверовать в огненную душу другого, а не только свою: но именно таковой она и была создана Творцом! Абу Йазид ад-Бистами, который среди нас подобен Джибрилу среди ангелов, учил, что когда личности исчезают, растворившись в боге, они становятся неразличимы: «ты есть я, я есть ты». Если ты на своем пути (ат-тарика) сможешь вместить в себя бога (иттихад), ты тем самым сможешь понять и вместить в себя и всякого человека; поистине, не будет ничего в мире крепче, чем община (умма), в которой собрались такие люди!
Клянусь тем, в чьей руке пребывают все наши души, теперь я могу спокойно умереть, зная, что оставляю в мире еще одного человека, в которого истина была поселена моими усилиями...
Ты будешь еще долго стараться лишь о том, чтобы поселить свой образ в чужой душе, – и, клянусь Аллахом, в этом будет твоя главная ошибка. Это может произойти лишь случайно, я не ошибся, сказав эти слова. Если ты будешь специально стараться об этом, то это не более, чем украшение себя павлиньими перьями, а ты знаешь, кто такой павлин. Но придет время, и ты поймешь, что куда важнее – вместить в свою душу других людей. Первый человек, которого невольно вместила в себя и приняла за образец твоя душа, – это твоя мать. Жив в тебе и Иса ибн Марйам. Но горек тот человек, который не вместит в себя всего мира! Его можно лишь пожалеть.
А еще – берегись, ибо однажды образ женщины врывается в нас столь властно и покоряюще, что с ним почти невозможно справиться, если не иметь точной, ясной, хорошо обозначенной цели, к которой ты давно идешь и твердо решил прийти...
Смерть
На надгробии старом
Слов неведомых грусть.
Кто здесь были? Татары?
Асы? Половцы? Русь?
Чья, в бессменном дозоре,
Здесь осталась тоска,
Путь к Последнему Морю
Не успев отыскать?
Немы камни и кости.
Лишь по трещинам смог
Свесить мягкие космы
Фиолетовый мох,
Да у ног обелиска,
Рядом с мертвым – жива
Разлохматила листья
Золотая трава.
Степь пронизана солнцем,
Трав серебряный звон...
До черты горизонта
Вольно лег тихий Дон
...Тем столетиям – длиться,
Нашим предкам – жить вновь:
В наших жилах струится
Их горячая кровь!
Абдаллах проснулся от колющей боли во лбу. Голова болела, он чувствовал себя совершенно разбитым и не выспавшимся, но муэдзин, видимо, только что прокричал свое «Аллагу-акбар», призвав к салят аль-фаджр , и во дворе били молотом о наковальню, напоминая рабам, что молитву, – а главное, последующую работу – пропускать недопустимо. Он отмахнул ото лба колкий пучок соломы, поднялся из яслей, нашарил ногами большие деревянные сандалии...
Старик еще лежал. Абдаллах подошел к нему, тронул за плечо – и рука старика упала, завалившись за спину, так, как не могла бы упасть рука живого человека...
Абдаллах в испуге повернул его на спину...
Старик умер совсем недавно, – тело еще не успело окоченеть, – и, видимо, умер легко, ибо на лице его застыла улыбка, похожая на ту, с которой он стоял на степном кургане, облитый потоками нежащего зноя...
***
...Сборы в последнюю дорогу были недолги. Скромная могила приняла тело старика; уста кузницы, огромный русобородый Али с тщательно выбритой головой, которого, единственного среди кузнецов, Абдаллах побаивался, бросил первую горсть земли. «Из нее Мы сотворили вас и в нее возвращаем вас, и из нее изведем вас в другой раз»... Он же, Али, прочел слова салят аль-джайаза : «...Сотвори пристанище его просторным, омой его водой, снегом и градом, очисти его от заблуждений, как очистил бы ты белые одеяния от нечистот; предоставь ему убежище более великолепное, нежели было у него при жизни...»
На нехитрый скарб старика не претендовал никто, и весь он, состоявший из кальяна, сундучка со свитками Корана, Аристотеля и Гомера да затертого молитвенного коврика, – весь он достался Абдаллаху, как самому близкому человеку в его последние дни.