— Ладно, только мигом, одна нога там, вторая здесь! Поняла? И скажи, что мы не придем вечером в кафе, а то мы договаривались с ним на сегодня, — сказала я твердо, зная, что это будут очень страшные и мучительные десять — пятнадцать минут в моей жизни.
Так, она ушла в четырнадцать тридцать, сколько прошло? Минут уже пятнадцать-двадцать Почему так долго-то?!
Что-то случилось! Я дура! Идиотка! Что я наделала, мое сердце готово было проломить ребра. Я подскочила, в чем была, схватила зачем-то темные очки и вылетела на улицу. Через пять секунд я уже стояла в наблюдательном пункте и видела, как Даша мирно беседует с Азатом, он застегивал манжет рубашки и как-то странно оглянулся по сторонам.
Выпустив, наконец, воздух из легких, я посмотрела на свои босые ноги. И поняв, что я стою в вытянутых спортивных штанах, босиком, на носочках и в черных очках, я чуть не заржала на весь округ. Ну, ни дать ни взять, Мата Хари, которая, к слову, тоже промышляла шпионажем в Первую мировую и тоже ходила по улицам Парижа. Мне не хватало для полноты образа только открытой газеты с дыркой посередине. К счастью, на улице было пустынно, и, как мне казалось, на меня никто не обращал внимание.
Даша быстро взяла финики, махнула Азату прощальный «салют»и быстро не по переходу побежала к кафе «Le Floreal». «К Алие пошла», — смекнула я и метнулась в наш проулок обратно.
15 июля в 14:34
Люди проходили мимо и смотрели недоуменно. За белым микроавтобусом «Пежо» стояла босая придурковатая женщина в черных очках. Осторожно высовывая голову из-за автомобиля, она смотрела в сторону палатки со специями.
Когда Дарья вернулась, я мирно сидела за столом, подпиливала ногти и размышляла про себя, как Гарик узнал, в каком мы номере? А, поняла, по окнам.
Ладно, окончательно успокоившись, я посмотрела на Дарью.
— Я отсыпала немного Алие, — сказала она, положив передо мной кулек. — Мам, представляешь, у Азата на руке татуировка, он мне показал, огромная, от запястья до локтя, он мне сказал, что это священные строки Корана и еще звезда и полумесяц.
Что-то резко щелкнуло в голове, но пропало потому, что Даша выдала вообще невесть что:
— Мам, они в пятницу с друзьями едут в лагерь беженцев, он где-то на окраинах, он сказал, что они повезут одежду, еду и медикаменты, Я думаю, мы тоже должны поехать, он сказал, если мы захотим, то они нас возьмут, и он скажет, что надо покупать, — она смотрела со взглядом висельника, молящего о пощаде.
Я хотела что-то сказать но из горла вырвалось шипящее а-а-а-а-а. Ну…
Я пыталась думать, но в голове был ураган эмоций, сотканных из страха. Нет! Категорически! Это небезопасно, кто такой этот Азат? Я его фамилии даже не знаю. Беженцы — это террористы, они убивают, насилуют, грабят. Они все дикари, чудовища, нам нельзя туда ехать! Клубы фундаментального просвещения при посредничестве средств массовой информации стали на дыбы. «Дура, ты еще жизни не знаешь. Тебе что, жить надоело!» — вдруг было не выплеснула я ей в лицо.
Тонюсенький волосок моего подсознания, словно глас вопиющего в пустыне, пищал: «Не раскрывай рта».
Я смотрела на нее, она на меня.
***
Выдался солнечный день. Я пристегнула Дашку на заднем сиденье, и мы выехали за город. Дашке три года. В лесу среди невысоких сочно-зеленых березок мы сидим на полянке и греемся на солнце. Все живое на земле тянется к теплу. За полярным кругом не так часто бывают такие солнечные дни. У нас в руках сухие веточки, я рисую на земле какие-то фигуры, которые просто живут вокруг меня. Кружочки и звездочки, крестики и восьмерки, трискеле и мары, огневики и ладенцы — эти знаки древнее всех ныне существующих религий, они с начал основания мира, древние, как петроглифы, как сама Земля. Они идут из самой земли, из самой жизни, я рисую их, не думая, они вытекают из моего сердца, они с рождения бегут по моим венам. Мои предки испокон веков жили на этом континенте. Есть вещи, которым не учат в школе и в институте, вещи, которые передаются от матери к дочери, от отца к сыну — генетическая память предков, от нее невозможно уйти, и с ней невозможно бороться, ее нужно просто принять, как небо и солнце, как любовь и смерть.
Дашка старается повторять за мной, у нее пока не получается, но она упорная…
— Ой, мам, бабочка, — подскакивает она и хватает за крылышки маленькую капустницу. — Смотри, мам, она живая, ой, она улетит, — она сжимает свой маленький кулачок, садится со мной рядом, — мам, хочешь посмотреть?