— Все понятно. Я поеду прокачусь.
— Так комендантский час же, — заволновалась я.
— Плевать, — он взял куртку и вышел, хлопнув дверью.
Темнота опустилась на мой разум, темнота поглотила весь мир. Я смотрела в окно и видела улыбающееся лицо Алии, она никогда уже не станет моделью. Ей все равно, что я плачу. Она умерла. Кто эти люди, которые убили ее? Кто эти политики, которые допускают такое? Я стояла, сжимая кулаки, и объявляла Джихад всем им. Если бы я могла, я бы вырвала из груди свое сердце и, как Данко, осветила этот город и указала путь людям. Если бы я могла, я бы, как Estas Tonne, отдала бы людям свою душу, выразив это в своей музыке, но я не могла, не могла ничего. Я стояла и плакала от бессилия.
Я стояла и чувствовала, что Эйфелева башня не горит за моей спиной, я чувствовала, как после терактов закрылись школы и магазины, закрылось метро, как загорелся лагерь беженцев недалеко от Кале. Я чувствовала запах гари. Все повторялось в этом городе, как в сороковом году перед оккупацией. Париж погрузился во мрак, он готовился к еще одной священной войне, тогда Гитлер — лидер сверхрасы — тоже сам себе провозгласил эту войну священной.
«Нигде ни огонька. Площадь тонула во мраке… В кромешной тьме нельзя было разглядеть даже Триумфальную арку» (из книги ремарка «Триумфальная арка»).
Игорь зашел очень тихо, от него пахло табаком.
— Ложись, хватит смотреть в окно.
Мы легли, но не спали.
— Вы можете вернуться в любой момент, когда захотите, я буду вас ждать.
Я молчала, я знала, что не приеду в этот город больше никогда.
В аэропорту было особенно многолюдно из-за введения чрезвычайного положения, досмотр багажа и людей был особенно тщательным, военный патруль был повсюду. Авиарейсы почти все задерживались. Люди бежали из Парижа. Кто куда. Наш рейс задерживался всего на пару часов. Я отмахнулась быстро от Игоря, сказав, чтобы он уезжал. Спешный поцелуй и обещания звонить. Все как всегда в аэропортах. Я не умею долго прощаться.
Где-то плакал ребенок, все старались говорить шепотом, но все равно было очень шумно, люди не улыбались. Мы сели на удобном месте, чтобы было видно табло вылетов и посадок. Недалеко от туалетов стояла женщина в хиджабе с ребенком на руках и дорожной сумкой, ребенок орал как резаный. Все от нее шарахались и, глядя на нее, бубнили что-то себе под нос. Я подумала, что она хочет в туалет, но не знает, что делать с ребенком. В Европе практически все туалеты оснащены специальной комнатой для мам с детьми. Может, она об этом просто не знала? Я встала и подошла к ней, чем ближе я подходила, тем холоднее становились мои руки, спина покрылась испариной, эта была девушка из моего сна. Я остановилась в метре от нее. Мы смотрели друг на друга. В голове вихрем пронесся мой кошмарный сон. Я не боюсь женщин с детьми, не боюсь никогда. В каких бы снах я их ни видела, в чем бы они ни были одеты.
— Давайте я подержу, — услышала я свой голос со стороны.
— Вы русская? — радостно отреагировала девушка.
— Да, мы летим в Санкт-Петербург.
— Мы в Москву, наш рейс задержали.
— Вы зачем около туалета стоите? Там есть специальная комната для детей и мам.
— Да я знаю. Я не знаю, зачем я стою здесь. Я боюсь.
— Я тоже, пойдемте сядем с нами.
Она рассказала мне, что они из Дагестана — аварцы. Что живут в Москве. Что она гостила у какой-то родственницы, но сейчас такое творится, и мусульманам лучше не находиться в этой стране.
— Да, это точно, — сказала я, глядя на то, как на нас все косятся.
Мы показали малышу по имени Магомед нашего Масика, и он весело заулыбался. Его огромные глазища были полны радости и интереса. Слезы быстро высохли, он потянул к нам свои маленькие в перетяжках ручки.
— Сколько ему?
— Полтора.
Я взяла его на руки, он прижался ко мне, такой славный, с кудряшками на голове, от него пахло детством, печеньем, молоком, ирисками, чем-то очень родным. Я почувствовала огромную силу, исходящую от него, силу, которую от рождения ему дают мать, родная земля и генетическая память предков. Кем ты будешь, когда вырастешь? Придется ли тебе взять в руки оружие, чтобы защищать свою землю? Как бы мне хотелось, чтобы наши дети не знали войны.
Спустя три часа, сидя в самолете, я все думала, как мне могла присниться эта девушка, которую я никогда не видела? Может, это и не она вовсе. Просто состояние стресса, близкое к истерии, сделали свое дело. Я достала свой плеер, подержала его немного в руках и убрала его обратно, музыка мне сейчас не поможет. Посмотрела на свою любимую сумку — она была заляпана кровью. Жалко. Ладно, куплю себе новую.