Старик, голый череп которого не прикрыт шапкой.
Когда сжимается сердце?
Когда глядишь на состязание всадников.
Когда родители выглядят хуже обычного.
Когда маленький ребенок не берет грудь.
Кто умиляет?
Детское личико, нарисованное на дыне.
Ручной воробышек, который бежит вприпрыжку за тобой, когда ты пищишь на мышиный лад: тю-тю-тю!
Ползающий ребенок двух-трех лет.
Девочка, подстриженная на манер монахини.
Мальчик лет восьми-девяти, читающий книгу. Его тонкий детский голосок проникает прямо в сердце.
Цыплята, бегущие впереди тебя на длинных ножках.
Что ночью кажется лучше, чем днем?
Блестящий глянец темно-пурпурных шелков.
Хлопок, собранный на поле.
Волосы дамы, красивыми волнами падающие на высокий лоб.
Звуки семиструнной гитары.
Люди уродливой наружности.
Голос кукушки.
Шум водопада.
Автор «Записок от скуки» Кэнко Хоси (1283-1350) сосредоточивается в своих повествованиях на элементах природы и общества в системе общения, показывает, каким образом социальное и природное переплетаются в поведении людей. Кэнко Хоси отражает религиозные мировоззренческие особенности японцев, показывает натуру различных классов японцев, их большую близость ко всему земному, чем к небесному. Из уст автора «Записок» мы воспринимаем живую непосредственность мироощущения японцев. Здесь достаточно сослаться лишь на некоторые места «Записок» [97, с. 705-716]:
Стремление всенепременно подбирать предметы воедино есть занятие невежд. Гораздо лучше, если они разрозненны.
Мы не задумываемся над тем, что такое миг, но если миг за мигом проходит, не останавливаясь, вдруг наступает и срок, когда кончается жизнь. Поэтому праведный муж не должен скорбеть о грядущих в далеком будущем днях и лунах. Жалеть следует лишь о том, что текущий миг пролетает впустую.
Ежедневно мы теряем – и не можем не терять – много времени на еду, удобства, сон, разговоры и ходьбу. А в те немногие минуты, что остаются свободными, мы теряем время, делая бесполезные вещи, говоря о чем-то бесполезном и размышляя о бесполезных предметах; это – самая большая глупость, ибо так уходят дни, текут месяцы и проходит вся жизнь.
Если человек, которому перевалило за сорок, иногда развратничает украдкой, ничего с ним не поделаешь. Но болтать обо всем, ради потехи разглагольствовать о делах, что бывают между мужчиной и женщиной, ему не подобает. Это отвратительно.
Говорят ведь, что тяга ко всему редкостному, стремление противоречить есть несомненный признак людей ограниченных.
Искусства, в которых мастерство пе достигнуто и к пятидесяти годам, следует оставить.
Много есть в мире непонятного. Непонятны, например, причины, по которым находят интерес в том, чтобы по любому поводу первым делом выставлять сакэ [23] и принуждать напиваться им.
Хотя сакэ и называют главным из ста лекарств, все недуги проистекают от него.
Ведь проповедовал же Будда, что «тот, кто, взяв вино, поит другого человека, в течение пятисот перерождений родится безруким существом».
Но, несмотря на то что мы считаем вино таким противным, бывают случаи, когда и самим нам трудно от пего отказаться.
Человек – душа вселенной. Вселенная не имеет пределов. Отчего же должны быть отличны от нее свойства человека? Когда ты великодушен и не ограничен пределами, твоим чувствам не мешают ни радость, ни печаль, и люди тебе не причиняют вреда.
Когда мне было восемь лет, я спросил отца:
– А что такое Будда?
– Буддами становятся люди, – ответил отец.
– А как они делаются буддами?
– Становятся благодаря учению Будды, – ответил отец. И снова я спрашиваю:
– А того Будду, который обучал будд, кто обучал?
– Он тоже стал Буддой благодаря учению прежнего Будды, – опять ответил отец.
Я снова спросил:
– А вот самый первый Будда, который начал всех обучать,- как он стал Буддой?
И тогда отец рассмеялся:
– Ну, этот либо с неба свалился, либо из земли выскочил. Потом отец потешался, рассказывая об этом всем:
– До того привяжется, что и ответить не можешь.
Известной витиеватостью мысли характеризуется вся японская поэзия. Такая характеристика в наибольшей степени относится к поэзии феодальной эпохи. Между тем именно эта поэзия впервые наиболее глубоко отразила многие затененные уголки японского национального характера. Дело, вероятнее всего, в том, что в те далекие времена душевное содержание и поведение японца во многом были идентичными. Поэты того времени, наблюдая за жизненными перипетиями людей, могли довольно адекватно изображать их внутренние переживания, что стало трудно делать в эпоху капитализма, когда люди столкнулись с необходимостью хитрить и изворачиваться. Вот как в прошлом поэзия отражала мироощущения японцев [98].