Вдвоем они ходили глазеть на наводнивших город немцев и собирать слухи. Когда немцы пришли (а последние красноармейцы бежали дворами и переулками), необходимость ходить «на окопы» отпала сама собой, и казалось, весь город не знает, что делать дальше: стояли брошенные на путях трамваи, стояли разграбленные магазины с разбитыми витринами (причем в грабежах магазинов одинаково отличались как немцы, так и кое-кто из местных), школы несколько дней были закрыты.
— Ну все, кончилась советская власть, — сказал отец, придя с работы куда раньше обычного.
— Что ж теперь будет... — вздохнула мать.
— А черт его знает. Ну, немцы, чай, не Орда. Европа! — глубокомысленно заключил отец. — Значит, проживем как-нибудь.
Хоть прихода немцев и ждали с опаской, поначалу их все же не особенно боялись.
Из-за низкого забора Славка и Розка наблюдали, как немцы занимают Дом кожевников на Кирилловской, новое, большое, добротное здание. Понаехало много интереснейшей, самой современной техники: мотоциклы, грузовые автомобили, гусеничные броневики, суетились солдаты в чистенькой, щеголеватой, ладно сшитой форме — они казались до обидного нарядными по сравнению с запыленными красноармейцами. Подъехал офицер в длинном открытом легковом автомобиле.
— Красивые, — сказала Розка про немцев. — Как-то это… неправильно.
— Ага, — Славка прекрасно понял, что она имела в виду. Врагу положено быть страшным и уродливым. Воображение рисовало фашистские полчища как стаи каких-то двуногих зверей в рогатых касках, на чудовищных грохочущих танках. А тут — люди как люди. Благополучные и даже привлекательные с виду.
Офицер в открытом автомобиле глянул на лучившиеся любопытством лица Славки и Розки и вдруг улыбнулся им. Права Розка — враг оказался обескураживающе обыденным и почти симпатичным. Породистое лицо, красивая фуражка. Вот только череп на фуражке Славке совсем не понравился.
Они ходили толкаться на рынок и услышали много чего интересного: что немцы ходят по домам и квартирам, берут ценности и съестное, но жителей не трогают; что новые, немецкие власти выпустили постановление вернуть все, утащенное из разгромленных магазинов, и вскоре тоже намереваются ввести трудовую повинность, прежде всего отправить разбирать баррикады, которые сами же горожане и сооружали. И самое главное — что вчера кто-то обнаружил на окраине несколько домов, где полы сплошь залиты кровью, а жильцы зарезаны, как свиньи. Грешили на немцев, но тут же нашелся кто-то, видевший, как немцы допрашивали, а потом застрелили какого-то окровавленного бродягу — тот был одет в штатское и говорил на суржике. «Выходит, душегуб из наших?» — прошептал Славка. Розка только плечами пожала. На рынке теперь было не так, как прежде, и дело было даже не в воцарившемся повсюду напряжении и не в страшных слухах. Сами люди стали будто другие. Многие тут друг друга знали, и пару раз Славка услышал за спиной: «Москаль и жидивка!» — это было, конечно, про них с Розкой. Этим могли швыряться и раньше, но довольно беззлобно, а теперь сказали — точно плюнули. Казалось, будто немцы принесли с собой что-то невидимое, но опасное, вроде инфекции.
Когда Славка возвратился домой, выяснилось, что семью, покуда он отирался на рынке, ограбили, деловито и спокойно: пришли немецкие солдаты, забрали всех кур, а еще серебряные ложки, материны бусы, подаренные ей на свадьбу отцом, и бабушкину икону в драгоценном окладе.
— Нехай подавятся, — махнул рукой отец. — Нас не тронули — и на том спасибо.
Славка рассказал про услышанное на рынке, особенно про душегуба. Мать всплескивала руками и трясла за плечо отца:
— Давно говорю, засов хороший на дверь нужен, не эта щеколда на соплях.
Отец говорил:
— Не-не, точно не немцы, те грабят культурно, — а бабушка перекрестилась:
— Как есть, вражина пришел.
— Что, думаешь, все-таки немцы такое сотворили? — спросил Славка.
— Немцы ли, наши — не знаю. Вражина не различает: наши, ихние, ему едино. Для его поганых дел все сгодятся.