— А кто он — черт, что ли? — с насмешкой спросил Славка. Ни в какого черта он, разумеется, не верил.
— Хуже черта. Мне моя бабка рассказывала, а той — ейная бабка. Во времена, когда люди много крови льют, приходит вражина кровью упиваться. И тогда кровь льется уже не ручьями — реками и морями.
— Ну не забивай ты голову парню, — прервал бабушку отец. — И так вон что творится.
А Славке отчего-то припомнилось, сколько крови текло из перерубленного куриного горла; никогда он столько не видел.
— Да ну, баб, люди только по своей воле убивают. А не из-за черта какого-то.
Той ночью, после бабкиного рассказа, приснился Славке сон: будто отца забрали на фронт, а куры по-прежнему ходят по двору, и надо одну из них зарезать к обеду, потому что дома есть нечего, даже сухарей завалящих нет. И вот Славка, обливаясь холодным потом, несет к колоде за ноги одну из кур, а та вроде и обычная несушка, и в то же время человек, как в сказке «Черная курица». Славка отчего-то понимает, что, если он прямо сейчас не зарежет именно эту куру, то вся его семья умрет с голоду. Медленно, как только во сне бывает, поднимает топор и с хеканьем, стараясь не зажмуриться от ужаса, опускает — и лезвие вонзается не в курью шею, а именно что в человечью. Топор перерубает шею какого-то парня, ровесника Славки, лишь наполовину — чтобы полностью отрубить голову, Славкиных сил не хватило, да и топор слишком мал — и кровь хлещет фонтаном. Человек страшно хрипит, Славка понимает, что надо бы его добить, чтоб не мучился — и просыпается в леденящем ужасе, прямо-таки подскакивает на кровати.
— Ночью нам сегодня окна побили, — сказала Розка, перебирая в пальцах гладкие, шелковисто блестящие коричневые плоды конских каштанов.
— Кто, немцы? — спросил Славка. По детской привычке он набивал каштанами карманы, чтобы потом швырять их во что-нибудь — и сейчас то и дело кидал ими издалека в тумбу с объявлениями на трех языках — украинском, русском и немецком, про сдачу «излишков продовольствия».
— Не надо, — Розка придержала его за руку. — Еще увидит кто. Нет, не немцы. Кричали по-нашему.
По перекрестку мимо тумбы прошли трое здоровенных, румяных, веселых немецких солдат — один торжественно нес граммофон с большим золотящимся на солнце раструбом, второй тащил под мышками двух поросят, третий нес корзину с яблоками и свернутое на плече пуховое одеяло. Поросята сучили копытцами и визжали, солдаты что-то орали по-своему и громко гоготали.
— Мне страшно, — сказала Розка.
Славка ничего не сказал. Утром к ним приходили немцы: искали партизан. Обшарили весь дом, на сей раз ничего не забрали, но осадок почему-то остался хуже, чем если бы просто ограбили.
— Мне тоже страшно, — произнес Славка наконец. — Хорошо, душегуба хоть вроде поймали. Слушай, давай я тебя из школы буду встречать? А то мало ли…
В школах (тех, что не были заняты немцами) занятия пока еще шли, больше по инерции, но уже поговаривали, что учиться теперь все советские граждане, по распоряжению немцев, будут только в начальной школе, а среднюю школу закроют, и всех подростков отправят работать.
Розка не успела ответить: раздался отдаленный гул, и почти сразу над крышами, где-то со стороны центра, вспухли серые клубы дыма. На прозрачно-голубом, бледном на горизонте небе они казались очень плотными и тяжелыми, будто набитыми землей. Вскоре вдалеке раздался новый взрыв, и дым повалил еще пуще.
В тот день начал взрываться Крещатик. Пошли слухи, что красноармейцы, отступая, заминировали весь центр Киева, занятый теперь немецким командованием; рассказывали и о подпольщиках-смертниках. Из центра шли люди в крови, посеченные осколками от повылетавших окон. Взрывы тем временем продолжались, горел, должно быть, уже весь Крещатик, и немцы озверели. Оцепили полыхающий городской центр, вновь принялись прочесывать улицы, дворы, вламывались в дома. От былого снисходительного благодушия немецких солдат не осталось и следа — теперь ни за что можно было получить прикладом в лицо, а то и пристрелить могли на месте.
В последующие дни центр Киева продолжал взрываться и гореть, на улицах бушевал хаос — горожане несли раненых и обгоревших, немцы тащили арестованных, и ни о каких занятиях в школе речи уже быть не могло. Мать, педагог начальных классов в той же школе, где учился Славка, оставалась дома, не ходил на работу и отец, и Славку тоже никуда не пускали, разрешили только сбегать до дома Розки и убедиться, что у той вся семья тоже не кажет носа на улицу. Питались припасами, в обход приказа о сдаче продовольствия спрятанными в подполе. Немцы к ним, по счастью, ни разу не приходили, хотя в один из соседних домов ворвались с обыском.