Отец, мать, бабушка — все сидели на кухне, молчаливые, растерянные, даже пришибленные.
— Слышишь вот это та-та-та? — с неясной, неведомо к кому относящейся сухой злобой спросил отец, указав на окно. Звук стрельбы, хоть и едва слышный, все же был различим и здесь. — Евреев стреляют.
— К-как? — Славка на миг даже заикаться начал. — За что?
— То у немцев спрашивать надо. Вся Куреневка уже только и говорит, что в Бабьем Яру людей выстраивают очередями и стреляют. А немцы ходят по домам и смотрят, чтобы никакой еврей дома не отсиделся.
— А как же Розка? Бать, мы должны Розку спрятать! Если их с мамкой еще не увели…
— Туда, что ли, тоже хочешь? — тихо и страшно спросил отец, кивнув на окно. Беспрерывная стрельба, едва слышная за стеклами, казалась чем-то спокойным, обыденным, почти безобидным.
— Тогда я сам с Розкой в Бабий Яр пойду.
— Дурень безголовый! — заорал отец. Мать молчала, глядя на свои руки, стиснутые на коленях, бабушка крестилась.
— Вот пойду, и все, и попробуй останови, — твердил Славка. — А еще характер мне воспитывал! Как животину беспомощную рубить, так пожалуйста, а как человека спасти...
Тут отец просто взбеленился, отвесил Славке затрещину и еще какое-то время распекал его на все корки, затем умолк, принялся мерить кухню шагами. Славка стоял на пороге. Осознание было как порыв холодного ветра: если отец сейчас запрет его в комнате, запретит выходить из дому, то разойдутся они далеко, как две стороны того оврага за Куреневкой, чтобы никогда больше не быть вместе, даже живя под одной крышей.
И вдруг отец произнес такое, чего Славка уже не ожидал услышать:
— Если они там еще дома — пойди, скажи, что вечером, как стемнеет, проведем их задами огородов. Пусть пока в нашем сарае посидят. А дальше придумаем, как быть.
Розка с матерью и братом действительно оказалась дома — весь день они просидели тихо в подполе, боясь, что жилища евреев будут проверять. В сумерках, когда Славка пробрался к их дому со стороны огородов и постучал в окно, ему открыли. Славка говорил шепотом, торопясь и запинаясь, так что мать Розки его не сразу поняла — а когда, наконец, поняла, то заплакала.
Уже совсем в потемках, за кустами и раскидистыми яблонями Славка провел Эткиндов к своему дому. У соседей забрехала собака, но смотреть, в чем дело, никто не вышел. Розку, ее мать и брата разместили в сарае: сложили дрова так, что за ними получился закуток, где можно было спать на расстеленных одеялах, и еще не сразу было понятно, что поленницу можно обойти: с первого взгляда казалось, что сарай сплошь забит дровами.
Так началась жизнь новая, беспокойная, когда поневоле то и дело смотришь: не идут ли к дому немцы, и еду в сарай носишь только в сумерках. А немцы, действительно, по наводке местных проверили все еврейские дома на улице. Уже назавтра Розкин дом стоял с выбитой дверью.
Однако продолжалась такая жизнь совсем недолго.
Отец взялся устроить так, чтобы Розкина семья уехала из города в каком-то обозе. Прошло несколько дней, немцы не приходили, и беспокойство у всех поулеглось. И именно в то утро, когда Славка, прислушиваясь к далекой стрельбе (а пулеметные очереди, доносящиеся от оврага, смолкали только ночью и поутру возобновлялись), решил, что самое страшное все-таки позади, в их дом с обыском пришли немецкие солдаты.
Они ходили по всей улице, от дома к дому. Несколько автоматчиков с квадратными плечами, строгий элегантный офицер в высокой фуражке и один из главных куреневских подлецов и стукачей — молодой щекастый щеголь Федька Забула по прозвищу Бздюк, разряженный, точно на танцы. Несколько дней тому назад он вот так же водил немцев по еврейским домам. Когда постучали в дверь, вся семья сидела на кухне (а Розка с матерью и братом — в сарае, они выходили только ночью).
— Все молчите, я буду говорить. — Отец поднялся от стола и пошел отпирать.
Пара солдат, сразу оттеснив его, пошла по комнатам, грохоча сапогами, распахивая шкафы и сундуки, переворачивая кровати, затем кто-то из них полез на чердак, а другой открыл люк в подпол.
— Жидов и партизан шукаем! — весело и деловито объявил Федька.
— Да какие у меня жиды, дурень, — с неестественной суровостью сказал отец.
— А хто вас знает!
В окно Славка видел, как другие солдаты ходят по огороду. Один из них заглянул в сарай, но заходить не стал.
Офицер тем временем зашел в кухню и принялся очень пристально рассматривать Славку, мать, бабушку. Поманил отца:
— Ком хир.