Кермит был не из тех, кто только размышляет и ничего не делает. Слоняясь возле особняка Макдаффа, он подкараулил ту самую светловолосую девушку, которая была на пикнике вместе с Диланом и Нелл.
— Привет! — нагнав ее, непринужденно произнес он.
Она остановилась, глядя на него, как на чужого.
— Что вам надо?
— Не помню, как тебя зовут, но… я бы хотел с тобой поговорить.
— О чем? — спросила она, сохраняя все тот же отчужденный и неприступный вид.
Кермит почувствовал себя глупо. Что он может сказать этой девушке? Кто еще способен дать ответ на его вопросы? Не исключено, что Хлоя тоже что-то знала, но как заговорить с ней об том? И главное — чего он хочет добиться?
Так ничего и не придумав, Кермит отступил, осознавая, что угодил в ловушку. И понимая, что проиграл в чем-то главном.
Тот хмурый осенний день 1921 года Миранда запомнила до конца жизни. Она только что закончила делать новую модную укладку и спешила домой, думая о том, что обед не готов и, вернувшись со службы, Кермит наверняка будет ворчать. Это вызывало у нее раздражение: на войне он наверняка питался всякой дрянью и был доволен; здесь же без конца сравнивал ее с Хлоей, которая готовила мужу гуляши и рагу, потчевала его домашними пирогами и различными соленьями.
В комнате был спертый воздух. Миранда открывала окна, впуская прохладу и свежесть осени и думая о том, что надо забрать Мойру у Хлои, когда отворилась дверь, и вошел Гордон Уэйн.
— Здравствуй, — сказал он. — Присядь. У меня плохие новости.
Миранда вмиг ощутила, как у нее ослабели ноги. Она вспомнила, что рассказывал Кермит: при ранении человек не сразу чувствует боль, осознает, что произошло. Точно так же происходит при взрыве: на секунду все вокруг застывает, будто на фотографии, а после рушится, словно карточный домик.
— Что случилось? — прошептала она, опускаясь на стул.
— Кермит, — сказал Гордон, — был на учениях. Он показывал солдатам, как использовать гранаты. Один из них что-то сделал не так, граната вот-вот должна была взорваться, тогда Кермит оттолкнул его, а сам…
Лицо Миранды было белее мела. Чувствуя, что сейчас лишится чувств, она вцепилась в сиденье стула, а потом вспомнила, как Кермит говорил: что бы ни случилось, главное — не терять сознание.
— Он… погиб?
Ей почудилось, будто весь окружающий мир замер в ожидании ответа Гордона.
— Когда его увозили в больницу, он был еще жив.
Она сорвалась с места.
— Я должна идти к нему!
— Я тебя провожу. Хлоя присмотрит за ребенком.
По тому, как бережно и заботливо обращался с ней Гордон, Миранда поняла, что вскоре ей предстоит узнать самое худшее.
Деревья сверкали всеми красками осени, в листве рдели алые кисти рябин. Солнце, выбравшись из белого тумана, заливало мир ярким светом. Воздух был влажным и слегка промозглым.
Глядя на высокие, прямые контуры маяка на острове Джордж Айленд, Миранда с тревогой думала о том, что же будет теперь с ее жизнью. Если она останется вдовой с ребенком на руках, положена ли ей пенсия? А если Кермит выживет, но станет калекой? От последней мысли ей сделалось дурно.
Наконец они с Гордоном вошли в больницу. Миранда никогда не приходила сюда, когда здесь работал ее отец, но она наслушалась от него рассказов об умерших и спасенных. По его словам выходило, что иногда будущее пациента зависит всего-навсего от его судьбы.
Миранда сказала, кто она такая, и ее сразу провели к Кермиту. Он был без сознания и лежал, не шевелясь, а его лицо казалось вылепленным из серой глины. Под глазами чернели тени, а губы были совершенно белыми. Миранде почудилось, будто он успел породниться со смертью, и его душа уже далеко отсюда, а в палате находится только тело.
— Ранения очень серьезные, — сказал врач. — Мы вынули все осколки; теперь остается только ждать. Ближайшие сутки покажут, будет ли он жить.
Миранда немного посидела возле постели Кермита, подержав его за руку, а после пошла домой. Доктор сказал, разумнее будет заняться привычными делами, ибо, вопреки досужей болтовне, муж все равно не ощущает ее присутствия. Если ему станет лучше или хуже, ей обязательно сообщат.
Остаток дня Миранда проплакала в своей комнате. Она не могла ни есть, ни пить, все валилось у нее из рук. Она не думала, что судьба может отнять у нее еще что-то: галифакская трагедия казалась ей пределом пережитых несчастий.
Она наведалась в больницу и завтра, и послезавтра, однако не увидела никаких изменений. Ее муж дышал и вместе с тем был неподвижен, словно труп.