— Гли-ко, какая кишка у нево тонкая. Как скоро ты разуверился, кто тебе в Арзамасе напел в уши?!
Филарет уже оправдывался:
— Три дня… И ночи ещё прихватывали… Мы с игуменом Иоанном перелистали все его и наши книги и нашли на всё ясные ответы. Скажи ты, Иван!
Дмитриев встал, загудел спокойно:
— Вы меня отличали доверьем — я тож день и ночь дотошничал в Сарове. Никаких перемен в догматах веры я, братья, у никониан не усмотрел. Поправление в служебных книгах давно кричало. Конь о четырех ногах, да и тот постоянно с потычкой. Поправляли «Служебники» и до Никона, но иное утвердили заново… И верьте: все ко славе Божией! Пойми, братия, цари — Божьи помазанники, патриархи, награжденные властию от Бога, священство, бояры, умудренные в грамоте, — да неуж от них Всевышний отошел? Да нет! А кто мы? Смерды темные! Забились в леса и всему миру кукиш кажем, святость себе присвоили… Не молимся ли мы в лесу — колесу… Один нам теперь путь — скорей в церковную ограду!
Филарет вскричал:
— Братия, не предайся греху уныния! Божие смотрение не обойдёт и нас!
Моленная гудела в смятении и растерянности: вона куда-а наставники-то оглобли повернули, в отступ пошли!
Кто-то сокрушенно вздыхал:
— Да-а, малеет стадо избранных…
— Ох-ти-и, за грехи наказуемся…
— Не беси ли крутят-вертят…
Шли дни… Мало-помалу задумались скитники — увещали их Филарет с Дмитриевым почасту. И сперва озаботились мужики: как грех-от замаливать, старину поглубже копнули: без веры в Бога не жили, заповеди блюли, а ежели что не так — спрос с расколоучителей, что в противство народ ввели…
И появилась наконец общая забота: должно покаяться, исповедаться, чистыми войти в матерь православную церковь! Пришли скопом скитники к Филарету. Тот же Софонтий принялся наущать:
— Зови тово арзамасца… Кланяйся, понеже бо зело великим люблением прилежать к нему надобно.
С Филарета и гора с плеч. Засиял своим веснушчатым лицом.
— Умилостивились, старинушки… Боголюбивые, перво поставим церкву, а после и монастырь объявим — спасёмся!
Летом 1705 года, опять же в конце июля, Филарет поехал на Макарьевскую ярмонку в надежде увидеться с Иоанном, но того на торжище не оказалось — игумен Введенского пребывал в Москве.
Очень уж хотелось свидеться, порадовать, что обратились скитники, что о церкви задумано, что зовут его, Иоанна, в Заволжье. С этим и поехал Филарет в Москву, но и там арзамасца не сыскал, тот уже отбыл в свою отчину.
Преуспел Филарет в другом. Через доброхотов сошёлся с иеродиаконом Чудова монастыря в Кремле Дамаскиным, попечаловался, рассказал ему о своём. Дамаскин свёл со справщиком Печатного двора монахом Феологом, а Феолог опять же свёл Филарета с судьей дворцовой канцелярии Василием Сергеевичем Ешевым.
Тот и помог написать челобитную о даче земли под церковь. Указ вышел тут же, а с ним и второй — благословенная грамота на построй церкви — недавнему раскольнику как же отказать в этом! Счастливый Филарет поспешил с драгоценными бумагами в Заволжье. Скитники тотчас начали вострить топоры, а Филарет покатил в Арзамас.
Иоанн верил, что воля Божия исполнится… В монастырской церкви оба они вознесли Всевышнему самые благодарные молитвы.
… Пришёл к архимандриту Павлу в Спасский. Тот знал о связи игумена с раскольниками. Благословил на дорогу и добавил:
— Делай, Иоанн… Ты у нас истинный делатель Христов!
Выехали из Арзамаса 22 ноября.
В Юрьевне явились к тамошнему воеводе.
Филарет объявил:
— Годует у нас воевода Михаила Андреев, он поклоны зело любит…
Наконец-то подьячий впустил к «самому»…
Старый, видом добродушный служака оказался рад-радёшенек тому, что его старообрядцы возвращаются в лоно православной церкви — высшие власти уж не раз грозили воеводе наказанием за попущение расколу. Вот теперь можно и рапорт подать о трудах своих праведных…
Воевода приказал не задерживать попусту Иоанна и Филарета.
Вышел на крыльцо канцелярии, пообещал заглянуть в скит. Пошоркал подошвы сапог о половую тряпицу и вдруг загрустил: раньше дающая рука-то скитников не оскудевала — облегчали себя тотчас. Теперь с церковников дачи будет ждать потрудней…
Ехали дрёмной зимней глухоманью. Старые леса стояли в сонном онемении, угнетали стылой тишиной. Только и слышалось шуханье опадающего пухового инея да тоскливый скрип санных полозьев, да редкое стрекотанье потревоженной сороки.
Наконец сквозь белые саваны высоченных елей означился малый просвет, увиделся просвеченный золотистым солнцем ленивый дымок на боковине заснеженного дома, волнующе пахнуло жильём.