Большая часть топорников укладывала в церкви пол из колотых надвое деревин, монахи убирали щепу из трапезной, деревянными долотцами подбивали висячий мох в пазах.
И опять, теперь в полдень, строители удостоились знамения свыше. На церковь разом пролился сверху необыкновенный свет — свет много ярче дневного, и каждый тотчас ощутил необычную легкость в теле, рабочей устали как не бывало! И тут же раздался вполне слышимый мягкий звон согласных колоколов. Монахи и плотники побросали инструменты и молчали, не нашлись что и сказать — так потрясло их случившееся. Явленный свет опал как-то незаметно, как радуга растворился в дневном, обычном, но звон ещё продолжался, и строители наконец заозирались — откуда он исходил? Он слышался «повсюду того места, аки во многие колокола звонящий» — взволнованно записал ночью в свое «Сказание» Иоанн.
Он ходил преисполненный радости. Четырнадцатого июня церковное строение окончили. Даже строительные леса убрали.
Феолог — дядя-то Ивана Васильевича Масленкова, первым объявил:
— Лепота-а-а…
Не отмолчался Дорофей:
— Баско срубили. И поставлена церковь скоро, одним находом!
Степану Фёдорову вспомнилось:
— Во-от, глаза боятся, а руки делают. Сделали!
Хорошо смотрелся храм. Ешё не потемнело дерево, ещё не тронул её летний загар, не хлестали осенние дожди и зимние метели. Вся жёлто-розовая, белая крышей, с бело-розовой маковицей, с большим золотистым шатром над колокольней, с двумя крылами галерей и бочковым украсом покрытия над папертью…
…Сидели на лавочках, что врыли чуток в сторонке от церкви для прибылых молящихся, и любовались на дело своих рук. Иоанн чувствовал, что люди ждут его слова. Встал, оправил свою густую русую бороду, оглядел мужиков и монахов.
— Храм новоявленный — он радостью всего русскова монашескова братства… Строили мы и всякою мыслию были на небе. Священное возглашалось здесь и топорами… Правильно, мы и души свои выстраивали… Низкий поклон всем вам! Через два дня освятим храм — оставайтесь! Ну, а сейчас все в трапезную — уха ждёт. А потом кременцы и пивца хмелевого наварили — просим, просим!
Накануне дня освящения церкви Иоанн едва успевал принимать прибылых. Архимандрит Спасского Павел приехал с несколькими монахами и возом всякого добра. Как и всегда, неторопливый в движениях — сановитый даже, обласкал своими мудрыми глазами, попросил вести к храму. Поднялись тропой на Старое Городище. Увидев открывшуюся церковь, а за ней плотное полукружье сосен, покачал головой, повернул улыбчивое лицо.
— Так вот какова она, твоя палестина! Теперь понимаю, отчево ты всегда торопился в свою пустынь. Сосны-то каки высоки! Благоуханными главами возносятся к небесам… Да, не ложно молвится: среди берёз веселиться, а в бору молиться. Духовито тут, легко…
Зашли в церковь. Несколько чернецов у дверей шоркали дресвой плотно сплочённый пол. Невольно замолчали у порога. Внутренность храма — обнажённое дерево, открыто сияло нежной, ещё влажной медовой желтизной. Невысокий иконостас добавлял тепла стенам — вспыхивал искорками позолоты нимбов святых, начищенной медью окладов икон и венчающего креста в сиянии. Широкие золотые полосы солнечного света косо падали на жёлтый чистый пол и тоже добавляли праздничной чистоты и весёлости храму. Пахло в нём сосновой смолкой, воском и можжевельником.
— Свято тут! — не сдержал себя архимандрит.
У правого клироса дьякон пробовал голос.
— Горазд гласом, кто сей?
— Из Санаксарского…
С узлом подошёл незнакомый Иоанну монах. Павел поманил чернеца к себе.
— Это — мой. Клади сюда!
На длинном столе, что стоял у окна, чернец развязал узел. Павел принялся показывать.
— Даруем храму напрестольное Евангелие, облачение, иконы и свечи.
— Не знаю, как и благодарить…
— Бога благодари, игумен!
Павел ещё раз оглядел внутренность церкви и буднично, с ленцой объявил:
— Определи меня на покой — натрясло за дорогу.
— В мою келью пожалуйте!
Только Иоанн отвёл архимандрита отдохнуть, как, почти вместе подъехали из Арзамаса свои родненькие из Введенского с Афиногеном и Фёдор Головачёв из села Ездакова. На двух телегах помещика желтели медные колокола.
Введенских отослал к Дорофею.
— Афиноген, друже, братья… Ступайте к моему келарю, уж он вам работки задаст!
Широко распахнув руки — на этот раз Иоанн в приличной по случаю рясе, шагнул встречь Головачёву.
— Фёдор Васили-ич! Колокола для нас — это же…
Головачёв подошёл под благословение, после смял улыбку.