В эту последнюю поездку Макарий — случайной встречей. С игуменом Красногривского монастыря Гороховецкого уезда Владимирской губернии сошлись сразу. Сколько же святой простоты оказалось в этом человеке в монашеской рясе! Сошлись близко: во всём сокровенном признавались друг другу, не потаились, да и чего таить монахам! Единое настораживало Иоанна, как-то Макарий царские новины принимает.
Раскрылся Макарий сам. Шли они из Кремля в сторону Арбата, и Макарий, будучи в добром настрое, рассказал слышанное:
— Спросил как-то царь у шута Балакирева: что народ-то молвит о новой столице Санкт-Петербурге?
Балакирев и рубанул сплеча:
— Царь-батюшка, народ сказывает: с одной стороны — море, с другой — горе, с третьей, стал быть, мох, а с четвертой — ох! Пётр и взревел: ложись! И отдубасил шута своей палкой. Бил да приговаривал те балакиревские слова. Вот так, вот эдак…
Вдоволь они тогда наговорились, пожалковали о бедах, а беды всегда Москва поставляла, а теперь — вдвойне новая столица на болоте…
Пришёл припотелый Макарий. Грубое мужицкое лицо с реденькой бородкой и кустистыми бровями. Обеспокоился, светлыми глазками опечалился.
— Видишь ты меня скорбна…
— Болезный ты мой, и как тебя угораздило?
Иоанну бы взбодриться при виде игумена, а он опять впал в расслабление.
— Кончаюсь, постриги…
— Ты что-о… Молодой ишшо… Бог милостлив. Ты подумал: схима тебе воспретит многая…
У Иоанна непрошенно навернулись слабые слёзы.
— Твори-и, кончаюсь…
Макарий заторопился развязывать принесённый узел, начал готовиться к обряду.
— Ну, твоя воля…
И отослал послуха во двор.
Прежде чем начать постриг, Макарий объявил:
— Упреждаю… примешь схиму, а как на ноги встанешь, да доведет Господь вернуться в свой монастырь… Так вот, заповедаю: строителем тебе не быти, а також никакова верховства над братией не принимать. И не священнодействовать, в обители находиться неотлучно, неисходно. Чернецов в церкви от Писания не учить. В пении церковном и за трапезой с монахами стоять и сидеть в числе последних..
Макарий наклонился над Иоанном.
— Уразумел ли… Принимавши?
— Принимаю…
Макарий повеселел, начал обряд великого пострига.
Начально Иоанн исповедовался перед игуменом.
Порядок пострига в схиму в монастыре долог и торжественен. Начинается он с пения канона: «Приходите люди, воспоем песнь Христу Богу, разделившему море и проведшему народ, освобожденный Им от египетского рабства ибо он прославился».
Иоанн, взволнованный величием события и оттого окончательно ослабевший, почти плохо слышал тропари, стихиры и антифоны из Требника, не всегда отвечал на обязательные вопрошения священника — мигал при согласии…
— Отрекаешься ли ты вторично от мира и от всего мирскова, по заповеди Господней?
— Отрекаюсь, святой отец.
Он опять плохо слышал длинное наставление.
— Обещаешься ли, по благодати Христовой, пребывать до самой смерти в своей обители?
И ешё нашлись силы:
— Принимаю и обещаюсь с Божией помощью, святой отец.
…Если бы пострижение здорового монаха происходило в храме — трижды бы бросал священник на пол ножницы, что прежде лежали на Евангелие и трижды постригаемый должен бы поднимать их, подавать священнику и целовать его руку.
Макарий приподнял голову Иоанна, крестообразно постриг седеющие волосы, бережно опустил на жёсткую монастырскую подушку.
— Брат наш второй раз постригает волосы…
Только это и слышал Иоанн.
Макарий поднёс к губам власяницу… неловко облачил голову схимника в куколь, соединённый с аналавом, взял в левую руку конец передней полы аналава и правою благословил Иоанна. Рясу, кожаный пояс и сандалии положил рядом.
— Прими, брат Иоанн, второй раз духовный меч, который есмь слово Божие, и постоянно пребывай в Иисусовой молитве, дабы всегда иметь тебе в своем уме, сердце и на устах имя Господа Иисуса…
Как держал Иоанн в руках крест — он после едва ли помнил.
А вот ласковый голос Макария ему слышался:
— Прими, брат Иоанн, вторично щит веры — крест Христов, которым ты угасишь все разженные стрелы лукавого, и всегда помни слова Господа: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, возьми крест свой и следуй за Мной». Воззовем все о нем «Господи помилуй….»
Он не знал, когда ушёл Макарий, едва ли помнил, как послух поил и поил его ромашковым маслом, как кончился день, как перемог он следующую ночь…