– Родились здесь? Значит, всю жизнь в деревне?
– Точно так. Сперва вон в той избе, за мельницей, родители жили. Потом дед этот дом достроил, переехали. Город видал пару раз – шумно там, душно. Не по мне.
Шанс. Ещё одна проверка.
– А озеро… – начала я осторожно, стараясь казаться всего лишь любопытной. – Там, за рощицей. Красивое место. Тишина.
– По дороге на город? Да, бывал. Рыбу ловил. Лес вокруг, тишь да гладь.
– А… усадьба там какая-то? – не удержалась я. – С башнями? Старая, говорят…
Я смотрела ему прямо в глаза, пытаясь уловить хоть тень узнавания. Его лицо оставалось спокойным, лишь лёгкое недоумение скользнуло по нему.
– Усадьба? – переспросил он, почесав затылок. – Нет, милая, никаких усадеб там и в помине нет. Озеро, дорога на город да лес кругом. С чего ты взяла?
В его голосе не было ни капли лукавства – лишь искреннее недоумение. Он не видел его. Он не знал. И от этой простой, жуткой уверенности у меня похолодело внутри.
– Наверное, перепутала… Удачи с сорняками.
Я отвернулась и пошла прочь, не дожидаясь ответа. В мыслях крутились его слова, сталкиваясь с отчётливым образом особняка, что высился над озером в моей памяти. Никто его не замечал. Вовсе. Это была не забывчивость, а настоящая, всеобщая слепота.
Ближе к выезду из деревни я нагнала медленно двигающуюся повозку, гружённую пустыми бочками. Торговец – коренастый, рыжебородый мужичок – кивнул мне:
– В город, красавица? Подбросить?
– До озера, уважаемый Ама́ти, – ответила я, запрыгивая на задний борт. – Если не затруднит.
– Озера? – он хмыкнул. – Садись. Только обратно пешком пойдёшь – я в город.
Повозка затряслась на ухабах. Я молча смотрела на проплывающие мимо избы, на уходящие в поля тропинки. Амати, постукивая вожжами по колену, рассчитывал вслух, сколько можно выручить за воз воска в городе и сколько отдать за соль. Я соглашалась, не вникая.
Он высадил меня у развилки: левая дорога вела в город, правая – узкая, разбитая – уходила в лес. Вскоре повозка скрылась за невысокими холмами. Я осталась одна.
Тишина здесь была иной, чем в деревне. Глубже. Тяжелее. Я прошла в сторону озера. Высокая трава ударяла по икрам. И вот, наконец, пригорок, с которого открылся вид, не оставляющий сомнений: особняк стоял на своём месте. Во всей своей невозможной, подавляющей реальности. Серый исполин с острыми крышами и двумя башнями. Корабль-призрак, бросивший якорь во времени. Солнце освещало его фасад, но лучи не делали его светлее. Ни движения, ни звука. Только тишина, давящая, как перед грозой.
Я стояла на противоположном от него берегу. Торговец наверняка не видел того, что вижу я. Филлип тоже отмахивался. Для них его никогда и не было. Это знание било током, смешиваясь со страхом и жгучим любопытством. Почему я вижу? Я помню его с первого дня. Помню близняшек, что были здесь. Они убегали к себе домой, в старую мрачную усадьбу.
Подойти? К тем воротам? Страх сковал ноги ледяными оковами. К тем тёмным окнам? Мысль о том, чтобы обогнуть озеро и приблизиться, казалась чистым безумием – с этим местом что-то не так. Оно было неправильным. И я была с ним связана. Я осязала это кожей, как тогда, когда вынырнула из воды без памяти. Как чувствовала пульсацию шрама сейчас. Это место знало меня. Звало. Обещало ответы и грозило опасностью.
Ветер с озера донёс запах сырости и обвил лицо. Я вглядывалась в башни, в тёмные провалы окон, словно пытаясь разглядеть в их каменной немоте обещание или отказ. Страх не ушёл. Он сжимал горло плотным кольцом.
– Я узнаю твою тайну, – прошептала я так тихо, что слова утонули в шелесте листьев.
Решение созрело в груди, тяжёлое и окончательное. Однажды. Скоро. Я развернулась и пошла назад к дороге, ведущей к шуму деревни. Серые башни молчаливо провожали меня. Но прощались не навсегда. Они ждали. И теперь знали – я приду.
Возвращение в деревню было долгим.
Усталость свалила меня на жёсткую койку под самой крышей, но сон не принёс покоя. Образы становились отчётливее, звуки громче. Они преследовали меня каждый раз, когда я засыпала. Я стала брать ночные смены. Казалось, что при свете солнца сквозь окно, тьмы в моих кошмарах было меньше.
До этого дня.
Два узких разреза, полыхающих иссушающим адским пламенем. Не глаза – разрывы в ткани бытия. Тихий гулкий шёпот на чужом языке. Я вскинулась на постели, как от удара током. Пот стекал по вискам, спине, приклеивая тонкую рубашку к коже. Воздух свистел в горле короткими, прерывистыми рывками. Сердце колотилось, выбивая тревогу в рёбра. За веками плыл жуткий образ – две серые башни особняка. Их пустые, тёмные окна-бойницы смотрели на меня с другого берега, нависая над неподвижной озёрной гладью. Шрам под повязкой пульсировал, отдавая в тело тупой болью.
Снизу, сквозь дощатый пол, пробивались звуки пробуждающейся ночной жизни: гул голосов, смех, звон кружек, топот сапог. Моя смена. Я сгребла влажные от пота волосы со лба, сделав глубокий, дрожащий вдох. Всего лишь сон, Ниа.
Протискиваясь между столами, вытирая липкие лужи эля и вина, поднося тяжёлые подносы с мясом и хлебом, я уворачивалась от пьяных шуток и похлопываний по плечу. Запах чего-то прокисшего, жира и человеческого пота въедался в лёгкие. Мускулы ныли от усталости, спина горела – зато голова притихла. Только ритм: бери, неси, убирай. Филлип, красный от натуги и жара очага, сдвинул очки на кончик носа, протирая лоб рукавом, когда я протаскивала мимо него корзину с грязной посудой.
– Выглядишь, будто вместо отдыха с привидениями в прятки играла! – крикнул он мне вдогонку, перекрывая гам. – Ребята у костра, так что выйди к ним, глотни свежего! Я тоже иду.
– Привидения меня боятся, Филлип!
Я мельком глянула на его могучие предплечья, обнажённые под закатанными рукавами. С таким телосложением вообще можно чего-то бояться? Мысль придала слабую уверенность. Этот медведь с его вечно сползающими очками и грубой добротой был чем-то вроде скалы в моём море беспамятства. Его шумная, старая таверна – укрытие. Шаткое, временное, но укрытие.
Я вытерла руки о фартук, скинула его. Воздух на заднем дворе ударил прохладой на контрасте с духотой пивного зала. Сумерки сгущались, окрашивая мир в сизые, лиловые тона. Костёр тлел, отбрасывая длинные, пляшущие тени на каменную ограду. Фрэй и Астра расположились на бревне. Она устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо, а он обнял её; его большой палец медленно водил по складкам ткани её рубашки. Заворожённая этой сценой тихой интимности, я вдруг почувствовала, что будто смотрела на чужой сон, в котором мне не было места.
Филлип, кряхтя, поставил перед Фрэем с Астрой свежий бочонок. Я скрестила ноги на низкой колоде напротив. Надо было начинать. Сделать первый шаг к тому, что не давало покоя. Я уставилась на Филлипа. Надёжная мишень. Предсказуемый. На его надёжные плечи…
– Всё в порядке? – надёжные плечи двинулись. Филлип прервал мой медитативный взор.
– Я тебя смущаю? – язвительно бросила я, тут же пожалев о своей глупости.
Растерянность Филлипа, мгновенная собранность Фрэя, тихое внимание Астры – что ж, я добилась своего, привлекла все взгляды. Правда, не лучшим способом, но отступать было некуда. Слова понеслись сами, опережая разум; мой план был прост – говорить громко и быстро, чтобы не слышать собственного смущения.
– Знаете… Утром я слышала кое-что странное на дороге у озера.
– Ты опять ходила к той старой усадьбе? – нахмурился Филлип.
Я сузила глаза. Ну конечно ходила.
– Стоны? – встревоженно и звонко прозвучал голос Астры.
– Нет, я… имела в виду разговор семейной пары, которая приехала покупать недвижимость, но стоны мне нравятся куда больше! – я наклонилась вперёд, подыгрывая внезапно возникшей интриге. – Что за стоны? Женские?
Астра поморщилась, не поддержав мою игривую ноту:
– Последние несколько ночей я слышу стуки, точно удары по железу. И да… женские стоны, кажется. Но продолжай. Что там с парой случилось?
Я пожала плечами, отпуская скучную реальность в свободное плавание. И повела дальше:
– Ладно. Они искали, этот особняк, видимо, там ведь нет домов больше. Но не нашли, рассорились и уехали. Стояли у озера и не видели огромное поместье с башнями!
– Ниа, прошу тебя… – Филлип по-отечески замотал головой, с этим его непробиваемым тоном.
Шрам на руке снова заныл, слабо, но настойчиво. Взгляд скользнул, остановившись на Филлипе. На его добром, упрямо закрытом для тайн, лице. Поддержи же меня!