В то же время она поняла, что Дафна кое-что знала о намерениях баронета. Она вспомнила, как та покраснела, когда объявили, что прибыл сэр Литон-Джонс, и как поспешно, повинуясь его сигналу, вскочила и вышла из гостиной якобы посмотреть, прошла ли у тети головная боль. Марджи пыталась понять сестру. Она слепо верила, что Дафна пытается завоевать сердце сэра Литон-Джонса по ее указанию. Но теперь оказалось, что Дафна знала о том, что баронет смотрит совсем в другую сторону. Почему же она не сказала ей правду?
Марджори тяжело вздохнула, все еще всхлипывая. Возможно, Дафна боялась сказать ей. Марджори все время заставляла ее преследовать баронета. В этом случае находилось объяснение тому, что сестра промолчала. Пожалуй, поменяйся они местами, Марджори наверняка предпочла бы делать вид, что все хорошо, чтобы не разочаровать Дафну.
Со временем сэр Литон-Джонс, конечно, простит ее. Но не правильно выбранный объект его ухаживаний вернул Марджори к страшной действительности — у Дафны не было мужа, а сентябрь почти наступил.
Раштон сидел в кресле в своих комнатах гостиницы и смотрел на груду дров, которые он раньше взял у владельца гостиницы, а теперь бросал в камин.
Он не знал почему, но ему хотелось сидеть перед огнем, потягивать бренди из графина и снова обдумывать аксиому: «Слабость, имя твое — женщина!»
Свечой он поджег мятую бумагу под дровами. Он налил себе бренди, сделал большой глоток и немедленно почувствовал, как проходит сковывавшее все его тело оцепенение.
Он вздохнул, от огня шел жар, пламя весело плясало, согревая и пытаясь вернуть его к жизни.
Он снова вздохнул.
Слабость, имя твое — женщина!
С тех пор как он узнал о том, что мисс Притчард хвалилась, что ей удалось уловками поймать в сеть сердце элегантного мистера Грегори Раштона, он никогда не испытывал таких мучительных страданий. Где-то в глубине души он верил, что всему, что он видел в гостиной миссис Вэнстроу, должно быть какое-то объяснение. Марджори не могла так поступить. И вдруг он разозлился. Черт возьми!
В тетиной гостиной! Неужели у этой женщины нет совести, если она целуется с мужчинами в каждой комнате дома! По крайней мере, в двух комнатах — об этом он знал точно!
Ад и проклятье! Он еще глотнул крепкого старого бренди, закашлялся, когда напиток обжег ему горло, и снова выругался.
И подумать только, всего за несколько минут до этого она снова позволила ему поцеловать себя. Что за женщина?! Может быть, он ошибся и она вовсе не получила благородного воспитания? Может быть, она охотно станет его любовницей? Вот это отличная мысль. Конечно, что еще ожидать, когда красотка раздает поцелуи направо и налево. Подумать только: из его объятий в объятия сэра Литон-Джонса! Ничего, она заплатит за это!
Слабость, имя твое — женщина!
Стук в дверь прервал его мысли.
— Войдите!
Дверь медленно отворилась, и он увидел своего испуганного подопечного, лорда Сомерсби, который моргал от изумления большими карими глазами.
— Это ты, Раштон? — спросил он. — Я, знаешь, не был уверен! На секунду показалось, что это мой старый наставник. Мне тогда было семь лет. Я стоял в дверях класса, у меня дрожали колени, а он точно так, как ты, рявкнул: «Войдите!»
Раштон, уже чувствуя нетерпение, коротко произнес:
— Ну заходи же! Из-за тебя сквозняк. О боже милосердный! — Он обернулся к камину и заметил, что оттуда валит густой дым. Прямо из-под каминной полки, поднимаясь к потолку.
Он тут же вскочил, поставил стакан на сервант и проверил, не закрыт ли дымоход. Тот был открыт, и оставалось только покачать головой:
— Господи, что же это?!
— Ветер восточный, — загадочно заявил Сомерсби. Раштон посмотрел на него и нахмурился.
— Нет, это правда. Трубы дымят, когда ветер восточный. Это всегда так у меня дома в Оксфордшире, — уточнил виконт.
— Ну, сегодня ветра нет, так что придется придумать другую причину для всего этого… — он закашлялся и отошел от камина, — дыма.
Сомерсби щелкнул пальцами.
— Конечно! Ты натолкал туда слишком много дров. Кто же мне говорил, что от этого будет много дыма? Может, сэр Литон-Джонс, но какого черта мы с ним обсуждали, как разводить огонь, не могу себе представить.
При упоминании имени баронета Раштон почувствовал волну необъяснимого гнева. Так бы и разорвал его, если бы тот попался под горячую руку.
— Да, значит, остается только открыть окно и подождать!
Раштон подошел к окну. Открыв его, он вернулся к своему бренди и спросил Сомерсби, не хочет ли тот к нему присоединиться.
— Конечно, хочу! — живо ответил Сомерсби. — Надо подкрепиться, если есть что-то важное… то есть… — Он закашлялся, но Раштон видел, что это не от дыма.