Ингигерда, видимо, немного обескураженная сотнями любопытных, которые, в отличие от холодных скандинавов, проталкивались друг перед другом, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на заморскую деву, ошеломленная пышностью невиданно богатых мехов, промолвила несколько слов по-славянски, чем как-то сразу утешила Ярослава, развеяла его печальные воспоминания о Всеволоде; уже князю не казался таким безумным его поступок, почему-то подумал он, что все идет как нельзя лучше, а страшные приметы предвещают несчастье не ему, а его супротивникам, все задуманное покамест осуществляется, стоит ему лишь протянуть руку — и все вкладывается в нее: собрано войско, пришла варяжская дружина, и прибыла из-за моря невеста, хотя до этого и обещана была королю норвежскому, даже Шуйца, несмотря на всю ее дикость и необузданность, подчинилась ему, и должен он теперь…
Ярослав вместе с Коснятином, послами и дружиной сопровождал Ингигерду в отведенные для нее покои, потом принимал послов, рядился с ними; выговорили у него приданое для Ингигерды — Ладогу с околицами, волости и села с приселками и лов на зверя и рыбу ценную; доверенные невесты получили грамоту пергаментную с золотой княжеской печатью, что и вовсе было в диковинку для них; когда же поставлено было условие взять к Ингигерде в прислугу прибывшую с ней дружину во главе с Рогволодом, то и тут не стал противиться князь, ибо это было ему на руку: дружина пригодится в его походе, а там видно будет, там Ингигерда станет княгиней, его женой, а жена да покорится во всем мужу своему.
После того как были отправлены послы и договорено о венчании в церкви и свадьбе без промедлений, Ярослав, оставив у себя Коснятина, сказал ему недовольным голосом:
— Долго ездил.
— Зато хорошо привез, — причмокнул своими жадными губами посадник.
— Не давал вестей из похода.
— Торопились быстрее всех вестников.
— Невеста словно бы и не по мне. Больно высока.
— От высоких женщин — красивые дети, — засмеялся Коснятин.
— Молвит она немного по-славянски. По дороге научил?
— Мать у нее славянка. Дочь князя ободритов.
— Как ехала сюда? С охотой или по принуждению?
— Слыхивали о тебе, княже, много гадали они на копье, священный конь их тоже показал, что ждут тебя великие дела и слава.
— Не верь языческим приметам, — пробормотал Ярослав.
— Олаф крещеный, но сберег все от деда-прадеда. О тебе же молва расходится по свету…
— Не через тебя ли?
— Знаешь же, княже, как люблю тебя.
— Готовь свадьбу, — подобрел Ярослав, — ибо уже в поход пора.
— Свадьбу сыграем по нашему новгородскому обычаю. Княжескую.
— Брат мой здесь, Глеб, — сказал невесело Ярослав.
— С тобой идет?
— Нет, супротив.
— Чего ж сидит возле тебя?
— Заехал сказать про волю свою и Бориса. Не сегодня завтра отправляется на Киев. Я уже послал приготовить ему кораблик на Смядыни, возле Днепра.
— И на свадьбе не будет?
— Не хочет. Говорит, что не было князей своих в Новгороде, а у меня, мол, отцовского благословения нет на брак, то какая же свадьба, княже?
— Угадал он: в самом деле, не было еще князей только новгородских, и ты в скором времени будешь Великим Киевским! — воскликнул Коснятин.
— Грех так молвить.
— Хоть грех, да святая правда!
— Ежели все обойдется, оставлю тебя князем в Новгороде, — сказал, поднимаясь, Ярослав, — ибо род у нас с тобой один через отца моего и твоего да мою бабку Малушу, сестру твоего отца Добрыни.
Коснятин стал на колени, схватил руку Ярослава, поцеловал.
— Буду служить тебе верой и правдой.
— Встань, — недовольно промолвил Ярослав, — негоже так. Одной крови мы. Дело великое великого разума требует, а не целованья и поклонов. Кланяться только Господу нужно, как Соломон, да просить мудрости у него всечасно. Иди.