— Опять везешь меня куда-то?
— Одна там будешь, — сказал он чуть ли не нищенским тоном, — клянусь тебе всеми святыми! Одна, сама себе хозяйка. Хочешь — боярыней сделаю тебя, хочешь — как хочешь…
— Никем не хочу — только собой.
— Собой будешь…
— А куда?
— И сам не знаю.
— Это уже лучше.
— А я уже сам не свой.
— Еще лучше.
— Не князь, и не Юрий, и не Ярослав.
— Это…
Она не спрыгнула с коня, снова прижалась к Ярославу, потом еще раз отпрянула, попыталась заглянуть в его темные глаза.
— Только не подумай обмануть. Как только замечу — убегу сразу.
— Не убегай, — попросил он, — не обману, поверь мне.
— Ежели не князь то молвит, поверю.
— Не князь. Человек.
Шуйца обняла его за шею, так и ехали дальше.
Уже начинало светать, когда добрались они до новой усадьбы. Сонные плотники, в своей рабочей спешке, готовились подниматься под небо, щекотать Богу бороду топорами, а еще больше — скабрезными припевками. Белые березы возвышались за дубовым частоколом, белые березы подступали отовсюду и тут, на вольной воле. Князь остановил коня, Забава смотрела на это чудо, которое — теперь уже знала это точно — сделано лишь для нее, еще не изведанное чувство властности мало ее заботило, спросила лишь:
— Там кто-то есть? Слуги?
— Плотники. Достраивают церковь.
— Зачем она?
— Для Бога.
— Обошелся бы твой Бог и без церкви.
— Грех.
— А я?
— И ты грех.
— Тогда заверяй меня в ведмедно, чтобы никто не узнал, что ты везешь.
— Все равно будут знать.
— А я не хочу.
— Рот людям не заткнешь.
— А ты ведь князь — заткни. Скажи: оторвешь язык каждому… И еще лучше: вели сразу же отрезать всем им языки.
— Велю.
— Так поскорее заворачивай меня в ведмедно а то я еще чего-нибудь возжажду в дурости своей!
Он поцеловал ее в губы, впервые отважился на это, поцелуй был — словно упал в терпкое море и утопает в нем, будучи не в состоянии вынырнуть. Потом сгреб Шуйцу в охапку, завернул в медвежью шкуру, положил поперек седла, словно что-то неживое, и так въехал в ворота, предусмотрительно открытые сторожем: ему хотели помочь снять ношу с седла и внести в терем, но Ярослав прикрикнул строго:
— Посторонитесь, сам. И не пускать ко мне никого.
Неужели это было в самом деле? Неужели с ним?..
Ничего не мог припомнить, кроме тихого свечения ее тела, да еще — как в изнеможении отбрасывала она голову, и шея ее вытягивалась нежно-нежно, и на устах жила лукавая улыбка, и тело светилось так, что он со стоном закрывал ладонями глаза, но сквозь пальцы било светом ее тело, снова и снова, без конца, свечение поющее, омрачающее разум, сводящее с ума.
Оторвавшись от нее, он побежал в недостроенную церковь, ревностно молился под насмешливые песни плотников с горы, там его и нашел Коснятин, который привез известие о том, что пришла варяжская дружина с Эймундом во главе, но князь, похоже, и не слушал и не слышал ничего, не приглашая посадника в дом, прямо на морозе передал ему свои повеления:
— Останусь еще здесь. Убери всех отсюда, и без промедления.
— Не закончили еще церковь.
— Так пускай стоит. И всех убери мужчин. Поставь женщин. Одних лишь женщин. И прислужниц, и на работу, и для стражи.
— Невиданное диво! — Коснятин не скрывал улыбки на своих сочных губах.
— Делай, что велят.
— А варяги?
— Какие варяги?
— Прибыла дружина. Эймунд-воевода.
— Похлопочи. Дай пристанище, еду. Вернусь — начнутся сборы.
— На Поромонином дворе их поселил.
— Быть по сему. Жди меня.
— Долго тут будешь, княже?
— Не знаю. Бог знает, всевидящий и всезнающий.
А возвратился он не к Богу, а к ней, к Шуйце, застал ее в слезах; быть может, почувствовала она в одиночестве весь страх содеянного с этим чужим, совсем неведомым ей человеком, пугалась завтрашнего дня, а может, это были слезы злости на самое себя и на него. Ярославу стало жаль девушки, он закутывал ее в беличьи одеяла, утирал ей слезы сильной своей рукой, рукой мужа, которая одинаково умело держала меч и писало.