— Это что? — удивился князь. — Кто вы?
— Обитель Божья, — сказала та, что первая выглядывала в окошко.
— Тю, — засмеялся Ситник, — бабы уже в попы полезли. Да еще молоденькие!
Он наклонился, чтобы ущипнуть одну из монахинь, но она неторопливо оттолкнула его руку.
— Монастырь? — Ярослав осматривался по сторонам. Огородцы, полоска озимых, какие-то фигуры в черном суетятся возле хлевов и коровников, куры возле навоза. Вот оно и есть: «Курица разгребает мусор и добывает из него зерно».
— Как же называется монастырь? — спросил Ярослав.
— Шуйский.
Это уже было немного легче. Еще одна затея взбалмошной Шуйцы. Пусть будет так. Первая женская обитель на Руси. Под княжьей рукой. Пусть.
— Так ведите меня к Шуйце, — приказал вполне уверенно.
— Игуменья Мария на молитве, — получил в ответ.
— Что? Шуйца — игуменья? Мария?
Монахиня молча пошла впереди княжеского коня. Вторая закрывала ворота.
Ситник, которому Ярослав ничего не говорил, куда едут и к кому, с любопытством смотрел по сторонам, бормотал:
— Ну и бабье! Вот так да!
Князь оставил его на большом дворе, а сам поехал к малой церкви, поставленной еще при нем, доехал до паперти, слез с коня, привязал его к березе и, прихрамывая, осторожно пошел по ступенькам, стараясь прикрыть хромоту. Церковь внутри была голой — ни единой иконы, ни единого рисунка, только три свечи горят в глубине, а перед ними — темная фигура на коленях, неподвижная, окаменевшая. Ярослав тихо подошел, опустился на колени рядом с фигурой, осенил себя широким крестом и лишь после этого взглянул на соседку, и она не удержалась, взглянула на него. И он узнал и не узнал свою давнюю Шуйцу; благочестие было в ее глазах и на устах, вся закрыта была черным, нежно белела только щека, повернутая к князю, и излучался от нее тот же самый запах, что и тогда в лесу, свежий, пронзительный запах молодости.
— Шуйца, — прошептал Ярослав, словно бы боялся вспугнуть Богов и их ангелов, — Шуйца!
— Зачем приехал? — тоже тихим голосом спросила она.
— К тебе.
— Поздно.
— Никогда не поздно к тебе.
— Обреклась я святому Богу.
— А я?
— Покинул меня. Забыл.
— Никогда не забывал.
— Теперь поздно.
— Шуйца!
— Теперь я Мария.
— Мария-Шуйца…
— Не гневи Бога…
— Так давай помолимся и уйдем отсюда…
— Куда?
— К тебе.
— Там теперь сестры.
— Ну, тогда в леса…
— А там грех…
— Я не счастливый, — сказал он жалобно.
— Знаю. Молись.
— Ты ж не верила моему Богу.
— А кому верить? Нет выбора.
Она стала не только твердой, но и мудрой за эти годы. А может, и тогда была такой? Когда не хотела менять свою свободу, когда рвалась и к нему и от него одновременно, когда пускала и не пускала его к себе!
— Так оставишь меня? — горячо прошептал он.
— Молись.
Он подумал, что пришлет сюда из Киева умельцев для украшения церкви. Чтобы все здесь заиграло такими красками, как сверкало у него перед глазами, когда увидел Шуйцу. Пришлет, если дойдет до Киева, а дорога предстоит далекая и тяжелая. Как тяжко человеку жить на свете. Лишь любимая женщина может иногда облегчить твою ношу.
— Шуйца, — неистово прошептал он, — я поцелую тебя! Вместо иконы! Как Богородицу!
И не дал ей возразить, быстро наклонился к ней, прикоснулся губами к нежной щеке, пахнувшей молодостью.
Остался в монастыре на ночь, утром Мария-Шуйца выпроводила его и строго наказала не посещать обитель, пока будет сидеть в Новгороде.
— Я приеду к тебе из самого Киева! — горячо пообещал Ярослав.
— Почто болтать пустое, — горько сказала она, потому что хорошо уже знала неверную натуру князя, знала, что забудет ее, как только снова сядет на Киевском столе и снова уйдет в высокие державные заботы.
— Приеду! — Князь перекрестился. — Вот увидишь.
— Бог все видит. — Шуйца становилась недоступной игуменьей Марией. Благословила князя и его орошенного потом боярина, который, кажется, так и не опомнился в этом бабьем царстве, не стала ждать, пока они выедут за первую ограду даже, пошла в свои покои.
— Твердая жена, — вздохнул Ситник, — пробовал я тут что-нибудь выведать — никто ничего!
— Кто тебя просил выведывать! — прикрикнул на него Ярослав.
— В привычку уже входит, — чистосердечно признался Ситник, — для спокойствия моего князя светлого стараюсь!
— Меды ситить разучишься.
— Что меды! Будет князь — будут и пиво, и меды, а не будет — зачем все это?
— Люблю тебя, Ситник, — растроганно промолвил Ярослав, — не встречал еще таких людей, хотя и всяких повидал.