Среди людей пошел слух, что волхв — святой. Обуздывал лютых зверей так, что хвосты у них закручивались собачьим бубликом, они становились ласковыми, как женщины. Имел при себе отрока вельми мудрого, который подтверждал все слова старого волхва.
Лето стояло знойное, горели леса, травы, вспыхивали села и города. Появились знамения на небе. Надвигалась, судя по всему, беда.
Ситник долго крутился, пока отважился доложить князю про святого человека.
— Святой? — Князь даже не удивился. — Как это?
Но Ситник был перепуган не на шутку.
— Смотри на меня, княже, взгляни мне в глаза. Молвлю правду. Все говорят: святой.
— А ты?
— Не знаю. Впервые в жизни не знаю.
— Святому не место среди людей, — спокойно сказал Ярослав, — зачем его к нам пускать?
— Ага, так, — Ситник умирал от духоты. — Так что же?
— Сказано тебе.
— Ага, так…
— Иди…
Тот исчез, а князь пошел молиться.
В порубе — непостижимость. Все дело в том, что уже не можешь остановиться, если посадишь хотя бы одного человека. Оказывается: это совсем просто и легко, ты не видишь его, он не видит тебя, и ты живешь, будто ничего и не случилось, и княгиня тебя целует с прежним жаром, и подданные предупредительно заглядывают в глаза, и Бог тебя не карает. Тогда пробуешь посадить еще одного и еще (а причину всегда легко найти, причина всегда одна и та же: ради государственного блага?) — и снова все идет по заведенному порядку, все хорошо, потому что государство всегда требует жертв и нужно его удовлетворять.
Кроме того, когда ты отнимаешь волю у других, тебе кажется, что прибавляешь ее себе. Тогда появляется дикая жажда лишить воли как можно большее количество людей, не разбираясь, виновны они или нет.
Спустя некоторое время Ярослав спросил у Ситника:
— Где святой?
— Тут, в Киеве.
— Где?
— Там, где следует. В порубе.
— Приведешь незаметно ко мне. На Бересты.
— Но там нет ведь поруба! — Ситник был немного обижен как это так — не иметь на княжеском дворе поруба?
— Вырой пещерку в глине. Глина сухая, хорошая, успокаивает человека. Нигде нет такой глины, как киевская
— Ага, так. Обоих?
— Кто там еще?
— Отрок с ним.
— Отрока приставь на услужение святому.
— Убежит, — сказал Ситник. — Как только выпущу из поруба — убежит.
— Тебя ли учить? Пещеру запри дубовой дверью. А отрок и так не отойдет от своего учителя. Ты же от меня никуда не удираешь?
— Так это ж я, княже.
— Все люди одинаковые.
— Но ведь ты, княже…
— И князь — человек. Ежели бы ты не был таким темным, то мог бы узнать кое-что про владык земных. Римский император Марк Аврелий, великий труженик и философ, — а что может быть выше властелина и философа? — так вот он сказал, обращаясь к каждому из нас. «Остерегайся, чтобы не сцезарился, удержись скромным, добрым, искренним, степенным, натуральным в умилении справедливостью и богобоязненностью, будь доброжелательным, милым, доступным, выносливым в исполнении обязанностей».
— Сова про сову, а всяк про себя, — чуточку высокомерно улыбался Ситник, — писано не про нас.
— Грамоте не обучен до сих пор? — спросил Ярослав.
— Счет мне мил.
— Меды продавать?
— Какие меды, княже! Теперь не продаю, лишь покупаю. А покупать тяжело: много нужно. Когда сам варил, только пробовал, теперь варить забыл, пить научился. В стольном граде никто ничего не умеет делать, только пьют да едят.
— Зачем такое говоришь? Собраны здесь наибольшие умельцы. Ценный люд в Киеве живет.
— А по мне — никто ни к чему не способен! Сидят сиднем да супротив князя заговоры ладят. И так по всей земле. Если бы моя воля, то дал бы я каждому человеку определенное число, чтобы знать, где, кто и как. И прибывает тогда к тебе воевода или тиун докладывает, что Харько из Волчьей пущи, имеющий число Такое и такое, лихословил про всеблагого князя нашего А уж что князь тогда велит — карать Харька или миловать, — тому и быть.