Это были искусствоведы Анатолий Николаевич Горстка и Светлана Владимировна Кистенева. Интерес к накоплениям предков привлек их сюда, в богатейшую и еще не раскрытую полностью кладовую, и каждый день одаривает их открытиями. По крайней мере, так определила Светлана Владимировна свою работу.
Помещение действительно походило на кладовую: почти половина его была занята составленными у стен портретами, прислоненными друг к другу. Это были портреты угличан прошлых веков. Светлана Владимировна брала одно за другим полотна, поворачивала изображением к свету. С них глядели люди, определявшие в свое время направление экономического развития города, — типические характеры и образы их.
— Вот это супруги Зимины, — Светлана Владимировна поставила рядом два портрета. На них были изображены муж и жена. Нынче мы, пожалуй, назвали бы их молодыми, лет им было не более тридцати пяти — сорока. Но сколько значительности было в их лицах, в позах. Взгляда было достаточно, чтобы определить их состоятельность, значение в обществе, их богатство и уверенность в силе денег.
Смотрите, сколько навешала на себя драгоценностей эта женщина. Все дорогое и все напоказ. А какое дородство! Образ Островского, не правда ли? Но вообще-то Островского часто понимают несколько однобоко. Все развивалось гораздо сложнее. Смотрите, сколько лиц, страстей, характеров! — Она поворачивала портреты, с них смотрели люди не только спесивые, кичащиеся богатством, — те, что били зеркала в ресторанах, но и умные, тонкие, всепонимающие, деятельные, страдающие от того, что только к торговле имели возможность приложить свои творческие силы, веселые, бесшабашные, — вот эти действительно крушили, спускали нажитое отцами или строгими бережливыми дедами в суконных поддевках и жестких картузах.
— Когда начинаешь углубляться в материалы, многое открывается иными чертами. Я говорю о конкретных людях, отнюдь не расширительно. Вот, скажем, Кожевников Александр Васильевич. — Она поставила на сиденье стула еще один портрет, прислонив его к спинке. — Зеркал в ресторанах не бил и много средств отпускал на реставрацию памятников. А он совсем не исключение. Но дело не в этом. За последнее время усилился интерес к портрету. Тут столько у нас открытий! И самых, заметьте, неожиданных. Есть просто прекрасные работы. Кто тут изображен? Вот мы и пытаемся это установить, Роемся в старых книгах. — Она кивнула на толстый, в кожаном переплете том, открытый, с пожелтевшими страницами. — В них все записано, кто в Угличе жил и чем занимался. Увлекательная работа. С иного портрета смотрит суровый, сухой человек, и сразу вспомнишь Островского. И вдруг открывается большая судьба, недюжинный, государственный ум, благожелательный и практичный. Настало время — мысль повернулась к массовой культуре, — с удовлетворением повторила Кистенева. — Богатства поразительны. Нужно их сохранять и преумножать, возвращая народу.
Кистенева показала еще несколько портретов. Прошлое, целая эпоха жизни российской, смотрело с них требовательно и строго. Темный фон, потрескавшаяся краска, но живые своими характерами лица. Кто они? Сколько же тут таких неопознанных работ, доживших до наших дней? Сколько ушло в небытие?
Я прошла вдоль стены, где Светлана Владимировна расставила собранные в музее работы, большей частью неизвестных живописцев. Даже уцелевшие эти работы говорили о художественном даровании ярославичей. О том же говорили и фрески ярославских храмов. Не случайно же Ярославль считают одной из величайших сокровищниц древнерусского искусства. А Углич — неделимая часть Ярославской земли.
В просторных залах картинной галереи были помещены работы художников Поволжья — Валерия Кузнецова, Ивана Соловьева, который вышел, как сказала Кистенева, из самодеятельности, но работает увлеченно и вдохновенно, часто без оглядки на каноны. Профессионалы, возможно, нашли бы в этих работах погрешности, но меня, зрителя, они привлекали именно своей непосредственностью, искренностью выражения чувства, свежестью восприятия жизни.
Нежные, лирические акварели угличанина Бучкина, картины Леонида Носова, занимающие галерею, свидетельствовали о жизненности художественных традиций. Но все же особое внимание привлекали работы Петра Дмитриевича Бучкина.
Он прожил большую, полную творческих исканий жизнь, оставаясь твердо на своих реалистических позициях: вот она и сказалась, основа его мировосприятия, здоровое зерно, посеянное в детстве. Ни шумно-модные, захватывающие внимание прессы течения, ни будоражащее внимание публики, ни споры, в которых предавались анафеме передвижники, ни другие соблазны не могли отвратить его от избранного направления. Были и Париж, и Рим, и Венеция, а в душе зрело «Воззвание Кузьмы Минина к русскому народу».