«Какая распахнуто-искренняя девушка», — подумала я.
Тот, кто был на другом конце провода — работник отдела культуры — видно, обладал твердокаменным характером. Конечно, могло и не оказаться артистов. Отчетные собрания проходили не только в «Новой Кештоме», но почему не сказали заранее? Люди ждали артистов, хотели живого общения, взаимных эмоций. Песен, долгих и грустных на посиделках и веселивших душу на сенокосах, теперь не поют, девушки хороводов не водят. Как выразить свой душевный настрой? Аплодисменты, заразительный смех, это коллективное волнение дают разрядку накопившимся чувствам. Очень нужны в деревне концерты, не меньше, чем в городе.
Помню, в послевоенные годы мне приходилось много ездить по разоренной Смоленщине. И если в какой-либо из начинающих оживать деревень объявляли самодеятельный концерт, шли в нее за многие километры, набивалось зрителей столько, что сидели на сцене, облепляли все окна. И мне понятно было волнение говорившей, которую обманул кто-то там в отделе культуры, лишив ожидаемой радости большой коллектив людей.
— Кто она, эта женщина? — спросила я пожилого, приземистого человека в сапогах, лиловом свитере и длинном порыжелом от долгой носки пиджаке с меховым воротником.
Он рассеянно глянул на меня, в его глазах мелькнул интерес к незнакомому человеку, но сейчас же погас — телефонный разговор занимал его, видно, больше.
— Секретарь партбюро Аллочка Тихонова. Алла Ивановна, — поправился он.
Вот тебе и киногероиня двадцатых годов!
— А откуда она приехала? — Я не могла побороть любопытства.
— Да наша, кештомская. Окончила Высшую партийную школу в Москве — и снова к нам.
Теперь сосед проявил ко мне уже большее любопытство. Объяснила, что привело меня в их колхоз. Он немного помялся, спросил:
— Вы хотите поговорить с ней?
— Не обязательно. Она ведь занята, собрание завтра.
— Сейчас подарки будут распределять. После собрания передовиков награждать.
— А вы-то сами тоже здешний? Нынче ведь коренных-то в колхозах ох как поубавилось.
— Да уж... у нас в Погорелке — деревня такая — наперечет.
— Тоже входит в «Новую Кештому»?
— С пятьдесят девятого года. Раньше был свой колхоз. «Прилив» назывался. Я в нем председательствовал.
Аллочка звонила куда-то по телефону, а мы вдруг разговорились, бывает так иногда.
— «Кештома»-то всегда был крепкий колхоз. Когда слияние началось, ой как здешние колхозники не хотели! Переполох полный был.
— А сколько же было людей в колхозе?
— Да тысяча двести работников.
— У нас народ был всегда трудолюбивым. Даст наряд бригадир, не нужно людей кричать. Боже упаси не выйти на работу, — вмешалась в наш разговор женщина, стоявшая прислонившись к подоконнику. — Свои хозяйства были хорошие — лошадь, корова с телкой, стадо овец. Навозу на свою полоску хватало. Свои семена. Рожь сеяли, лен. Вот и жили побогаче других. Во время войны из городов сюда ходили менять. А тут влились два отсталых хозяйства. Трудно было, а вот переварили.
— А кем же вы теперь-то работаете? — спросила я своего соседа, назвавшегося Гурьевым Алексеем Ивановичем.
— Теперь инженер по технике безопасности. Учился после войны. Окончил сначала вечернюю школу, потом заочно техникум в Пошехонье и школу руководящих кадров.
Чтобы не мешать секретарю, мы вышли в другую комнату. Гурьев говорил спокойно и обстоятельно, слегка склонив набок голову, глядя туда, где на красном полотнище были начертаны заповеди кодекса строителя коммунизма. И лишь короткие, быстрые взгляды, которые он бросал на меня, выдавали его пытливое внимание. Говорил о том, как добились успехов и удержались на высоте, приняв три слабых хозяйства.
— Когда это было, в шестидесятом году? — спросила я. — И как все произошло?
— В пятьдесят девятом, — уточнил Гурьев. — А произошло... В общем, трудно. Просто такие вещи не совершаются. Из «Кештомы» сразу четыреста человек на целину подались с семьями. Корни, как говорится, рубили. Третья часть колхоза. Шутка ли? Когда о решении узнали, началась настоящая паника. Собрания, уговоры. Женщины сокрушались: «Пропали! Конец нам теперь! И зачем мы старались? Мы и в войну меньше шестнадцати центнеров не снимали». Объединенный колхоз назвали «Новая Кештома». А что в нем нового — беды одни. Да, трудно жили тогда, а все же выдержали, не покатились.
— А что же помогло?
— А люди, прежде всего. — Гурьев упрямо кивнул головой. — Конечно, и земли были у них получше заправлены — скотины всегда держали помногу, и пашни ровнее, чем наши, но самое главное — люди. Привыкли работать на совесть. Я бригадиром стал. Дивился: задание дашь, и можно не беспокоиться, не уговаривать по домам, все выйдут вовремя. Нас за собой потянули. Много было всего... Одна война... — Теперь он глядел прямо перед собой, и мне было видно выражение его глаз, укоризненно-горькое. — Триста солдатиков полегло. Самая сила. Отец мой погиб. А я подростком пахал, на оборонных был, на заготовках леса. Сорок седьмой, потом... Да что вспоминать, нынче свои заботы. — Задумался, вздохнул.