В ответ я вздохнул.
– Судя по тому, с каким восхищением вы отзывались о Наполеоне и его реформах, вы испытываете симпатии к французам. Но зачем шпионить?
Он покачал головой.
– Я рассказывал тебе о моем профессоре, который погиб в застенках инквизиции. Он познакомил меня со своими единомышленниками, людьми, читавшими революционную литературу. Мы тайно встречались и обсуждали идеи, о которых люди совершенно открыто спорят во всех кофейнях Парижа или Филадельфии, но за которые у нас дома, в Испании, человека запросто могут отправить на дыбу.
Ты понимаешь, что я при этом испытывал, Хуан? Нам разрешалось читать только те книги, которые одобрены королем и церковью, то есть сочинения, проповедующие непогрешимость королей и пап, что, как понятно даже младенцу, сущая ложь. А в это время за границей из пламени пожарищ Французской революции возник человек, способный преобразовать Европу.
Надо же, а вот мне Наполеон всегда казался не поборником справедливости и защитником истины, а завоевателем и властолюбцем. Может, он и возник из пламени революции, но вот только в результате добыл корону и увенчал ею себя, а отнюдь не народ. Однако я прекрасно понимал, что сейчас не самый подходящий момент, чтобы оспаривать идеалы Карлоса.
Он потер подбородок.
– Мы создали кружок, формально литературный, но по сути – политический клуб, на заседаниях которого обсуждали запретные идеи. Зачастую наши собрания проходили в доме одной знатной дамы, занимавшей в обществе высокое положение.
Да, сдается мне, встречал я эту даму. Красавица нанесла мне удар ножом, а я в ответ пронзил ее тем орудием, которым одарила меня природа.
– Это женщина великой убежденности и высоких идеалов, способная вдохновить мужчину на подвиг.
«Бедный дурачок, – подумал я. – Должно быть, эта ловкая дамочка затащила Карлоса в постель, чтобы использовать в своих целях, а мой друг вообразил, будто она любит его».
– И, узнав, что я буду участвовать в этой экспедиции, она призвала меня послужить на благо революции.
«Призвала послужить на благо революции» – это надо же такое загнуть! Да небось просто заманила беднягу в постель и, ухватив за garrancha, стала нашептывать ему на ухо, что он должен ради нее сделать. Мужчины – глупцы и легко попадаются на женские уловки: лично я бы не слишком удивился, узнав, что ради прекрасной графини Карлос не только украл чертежи, но и продал родную мать.
– Но получилось так, что подозрение случайно пало на другого, и сейчас мой долг признаться в измене.
Я издал стон, ощутив, как веревка, которую непременно наденут Карлосу на шею, затягивается и на моей собственной, и даже порывисто перекрестился, чтобы Наш Спаситель знал, что Его чадо нуждается в помощи.
– По-моему, это довольно глупо, amigo.
– Я не могу допустить, чтобы Мануэля Диаса повесили вместо меня.
Я беспечно отмахнулся – веревка на шее инженера меня не волновала.
– Этого не произойдет. Надо полагать, чертежи были скопированы, причем не слишком умело, а?
Он изумленно уставился на меня.
– Откуда ты знаешь?
Я пожал плечами.
– Просто догадался. И именно то, что копия изготовлена неуклюже, спасет инженера. Как Диаса могут обвинить в том, что он передал чертежи врагам, когда очевидно, что они сделаны не его рукой? Тут любой догадается, что бумаги были похищены.
Лицо Карлоса просветлело.
– Ты уверен?
– Уверен ли я? Ха! – Я доверительно наклонился к нему. – Дон Карлос, так уж вышло, что я имею некоторое представление о работе альгвазилов Новой Испании. На мое слово можно положиться, как если бы Сам Господь Бог высек его на каменных скрижалях.
– Значит, Мануэлю ничего не грозит?
– Mi amigo, можно не сомневаться: сеньор Диас удостоится особого тюремного режима.
Да уж, режим ему и впрямь гарантирован особый, тут я не покривил душой. Надо полагать, бедняге уже сейчас ломают кости, выколачивая из него признание. Станут ли инквизиторы сравнивать оригиналы и копии чертежей? Вполне возможно, что это придет им в голову. От души надеюсь, что у нашего Мануэля есть состоятельные родственники, которые вмешаются и спасут его от четвертования: именно такая кара предусмотрена для изменников. Боюсь только, что сначала инженера изломают на дыбе, и он прогниет не один год в тюремных застенках.
Однако смысла в том, чтобы открывать эти очевидные истины Карлосу, я не видел, потому как его признание могло бы принести нам немало несчастий, но едва ли помогло бы бедняге Мануэлю.
Признаться, больше всего меня удивляло, что Карлос до сих пор пребывает в полном неведении относительно моего визита к графине. Видимо, она, уж не знаю, по какой-то причине, не сочла нужным доводить это до его сведения.