Когда известия о зверствах захватчиков распространились по стране, это не только не запугало народ Испании, но, напротив, подняло дух сопротивления. Сами эти даты – Dos de mayo и Tres de mayo – второе и третье мая, превратились в боевой клич повстанцев. По всей стране, в больших и малых городах и в деревнях, простой народ поднялся против захватчиков: французы встретили в Испании не дрожащее от страха покорное стадо, но отважных граждан, готовых сражаться и умирать за свою отчизну.
Подобно остальным горожанам, Мария слышала о жестокостях, творимых французами не только в Мадриде, но и по всей Испании, когда народ поднимался против ненавистных оккупантов. Французские солдаты нападали на дома, церкви и монастыри, пытали и убивали жителей, завладевали их имуществом, насиловали женщин. Города, которые пытались закрыть свои ворота, захватывались штурмом и подвергались разграблению. Французские генералы грузили на телеги и корабли национальные сокровища Испании, варварски разоряя ее многочисленные, славившиеся своим богатым убранством соборы.
Разумеется, все эти истории пугали Марию, но одновременно они подогревали ее гнев и решимость: в сердцах великого множества простых людей бесчинства захватчиков пробудили яростное стремление изгнать врага любой ценой.
Дувший со стороны ворот еl сierzo, не по сезону холодный северный ветер, обжигал открытое лицо и руки девушки. Мечтая о том, чтобы поскорее добраться до артиллерийской батареи, где служил ее возлюбленный, Мария наклонила голову и низко пригнулась. А подойдя к позиции, в ужасе замерла и ахнула. Батарея молчала. Ее возлюбленный лежал на земле мертвый, как и многие его боевые товарищи. В живых осталось лишь несколько человек, да и те получили ранения.
Мария бросила корзинку с провизией и устремилась к любимому, не обращая внимания на свистевшие вокруг французские пули. Пользуясь тем, что они подавили испанскую батарею, французы двинули в наступление пехоту, стрелявшую на ходу своим излюбленным, хорошо отработанным приемом – тройными залпами. Без артиллерийского прикрытия испанские солдаты и ополченцы не могли даже поднять головы.
И тут один из товарищей убитого – бедняга истекал кровью и не мог говорить – жестом показал Марии на запал, служивший для того, чтобы воспламенять порох в орудии. Металлический штырь с деревянной ручкой лежал рядом. Мария схватила его, раскалила на специально разожженной и все еще продолжавшей гореть жаровне, а потом, пригибаясь под свистящими мушкетными пулями, подбежала к пушке и вставила раскаленный штырь в запальное отверстие.
В пушку, поверх заряда черного пороха, вместо ядра затолкали железные гвозди для подков, которые в результате произведенного выстрела угодили прямо в наступающий сплошной стеной отряд французов из восьмисот человек. Эффект превзошел все ожидания – первые десять рядов наступающих буквально смело. Землю усыпали тела убитых и раненых. Милостью Божьей и благодаря сеньоре Фортуне выстрел у девушки получился просто идеальный, нанесший врагу колоссальный урон.
Однако силой отдачи Марию сбило с ног, а когда грохот выстрела затих и дым рассеялся, она вскочила и – хотя голова у нее еще кружилась, а глаза застилал туман – почти не сознавая, что делает, подняла тяжелый мушкет.
– Мы должны драться! – крикнула отважная девушка прятавшим головы испанским солдатам, хотя сама толком не умела обращаться с мушкетом и даже не знала, заряжен ли он. Так, с оружием в руках, не оглядываясь, двинулась Мария навстречу французскому отряду. Пристыженные испанские пехотинцы встали и последовали за ней.
* * *
– Ты хочешь сказать, что молодая женщина собрала у Проломных ворот солдат и повела их в бой, который спас город?
Генерал Палафокс, командующий испанскими войсками и ополченцами, защищавшими Сарагосу, изумленно уставился на своего адъютанта.
– Это было настоящее чудо, – заявил тот. – Сарагоса – вообще город чудес, и не последнее из них то, что французам до сих пор не удалось занять его и перебить нас всех.
Новость о схватке у ворот адъютант передал генералу на ходу, подстроившись под его шаг, когда тот выходил из церкви.
– Жаль, что у меня нет возможности перепоручить оборону этого города Господу Богу, – проворчал генерал, – но, насколько мне удалось понять, Всевышний считает, что нам следует сражаться самим.