Лишь уйдя в монастырь, она получила возможность сочинять стихи и пьесы. Мало того, эта удивительная женщина ставила научные опыты и собрала большую библиотеку. Когда же епископ, найдя эти занятия неподобающими для монахини, попытался ограничить ее духовную жизнь, сестра Хуана гневно восстала, защищая свое право, несмотря на принадлежность к слабому полу, стремиться к поиску истины. Даже в Испании эта удивительная женщина приобрела известность: ее называли Мексиканская Птица Феникс и Десятая Муза.
Однако пламенный бунт сестры Хуаны, при всем ее незаурядном уме и силе воли, был обречен. Церковные догматики изводили ее, не давая покоя, и в конце концов вынудили отречься от своих идей и принести обет – впредь никогда не прикасаться к перу и бумаге.
Отчаявшаяся сестра Хуана замкнулась в себе и практически прекратила все контакты с внешним миром. Впоследствии, когда разразилась эпидемия чумы, эта великая подвижница вызвалась ухаживать за больными, но заразилась сама и умерла в сорок с небольшим лет.
Перед смертью сестра Хуана, дабы не нарушать обет, написала завещание на стене кельи пальцем, облитым собственной кровью.
Ракель всегда казалось, что строки из любимого ею стихотворения сестры Хуаны как нельзя лучше отражали ее взгляды на собственную жизнь.
Не властна душа умолчать о том,Как я от любви страдаю,Но знаю я лишь о чувстве своем,В чем причина его – не знаю.Я готова сносить страдания,Чтоб познать блаженства усладу,Но судьба обрекла желанияЗавершаться муками ада.И когда свою участь несчастнуюС нежной грустью омою слезами,Знаю лишь, что беда мною властвует,Почему – того я не знаю.Поначалу терплю покорно,Восстаю потом безнадежно,Горе он мне принес, бесспорно,Только горе с ним – невозможно.Ракель не раз задумывалась, какие чувства испытывала сестра Хуана, уходя в монастырь. Никогда не любить и не быть любимой мужчиной, никогда не оказаться в его объятиях, не познать близости!
Сама-то Ракель помнила, как чувствовала Хуана внутри себя, как он ласкал ее, как сливались их губы и тела. Конечно, она помнила также, какой испытала страх и трепет в тот миг, когда Хуан овладел ею, но что значил страх в сравнении с тем, как зажег он ее кровь?
Ракель призналась Хосефе, что у нее не хватит решимости последовать примеру сестры Хуаны, ибо, при всех превратностях жизни в миру, дисциплина, воздержание и самоотречение монашества явно не для нее. Ну а поскольку даже оставшиеся у Ракель после всех перипетий жалкие крохи состояния позволяли покинуть родной город, с которым у нее были связаны столь тягостные воспоминания, она решила переехать в Мехико и купить себе там домик – маленький, скромный, но вполне пригодный для одинокого существования, которое девушка собиралась вести. Кроме того, в столице у Ракель появилась возможность самостоятельно зарабатывать на жизнь. Один португальский купец, друг ее покойного отца и человек достаточно широких взглядов, предложил ей обучать свободным искусствам трех своих дочерей. Могла ли она мечтать о чем-то лучшем, чем возможность жить в столице и сеять семена просвещения, обучая детей? Это была прекрасная возможность начать новую жизнь: подальше от Бахио, не отрекаясь от мира, не связывая себя обетами и сохраняя самостоятельность. Естественно, что такого рода планы встретили полную поддержку со стороны доньи Хосефы.
Голос крестной оторвал Ракель от воспоминаний и вернул ее к настоящему:
– Годой втянул нас в союз с Наполеоном против англичан, и мы оказались в положении мыши, затеявшей войну с кошкой. Испания уже лишилась флота, и как, спрашивается, может колония защититься от вторжения Британии? Нас поглотят целиком: или англичане, или сам Бонапарт. Интересно, как долго еще он позволит нам сохранять видимость независимости?
Донья Хосефа вздохнула и покачала головой.
– Моя дорогая, а ведь еще совсем недавно Испания была великой державой. То, что бездарные правители предают нас, разрывает мне сердце, особенно сейчас, когда повсюду враги, а война охватывает всю Европу, распространяясь, как моровое поветрие.
Однако сегодня Ракель слушала сетования своей крестной матери вполуха, ибо в это утро получила весточку о том, что было гораздо ближе ее сердцу, нежели вопросы европейской политики.