На следующий день я приобрел у одного торговца-метиса целый ворох одежды – главным образом серапе, которые представляли собой нечто вроде накидок из дешевых одеял, – выменяв его навьюченного этим товаром мула на своего с доплатой. Теперь мне предстояло идти пешком, но это было естественно для мелких торговцев. Почти все они, кроме погонщиков больших вьючных обозов, передвигались на своих двоих, а всех имевшихся животных использовали для перевозки товаров.
Единственное, от чего я не смог отказаться, так это от сапог кабальеро. То был подарок от моей любимой Изабеллы, и я скорее дал бы изрезать себя на куски, чем расстался бы с ним. В глубине души я знал, что когда-нибудь вновь обзаведусь состоянием, а может быть, даже и тем заветным благородным титулом, к которому так стремилась моя возлюбленная, и с триумфом вернусь обратно. И вот тогда я первым делом продемонстрирую Изабелле, что на мне по-прежнему те самые сапоги, которые она мне подарила. Впрочем, понимая, что в моем новом положении подобная роскошь неуместна, я перестал чистить сапоги, скрыв их отменное качество под слоями грязи.
В смиренном облике мелкого торговца, с навьюченным товарами мулом, я направился на юг, к месту, которое описала мне Ракель. Правда, толком ни она, ни ее ученые друзья да, пожалуй, вообще никто на свете не знал его истории. То был загадочный мертвый город, обитель духов, богов и древних тайн.
34
Теотиуакан
Не встретив на горных тропах и перевалах ни единой живой души, я наконец добрался до долины Мешико и одного из самых необычных городов на земле. Города богов и духов усопших.
Одно лишь его название, Теотиуакан (индейцы произносят: Те-о-ти-уа-Кан), вызывало у ацтеков восхищение и страх.
Я, признаться, не из пугливых. Мне доводилось в одиночку охотиться в самых диких горах и лесах нашего великого плато, в джунглях на восточных склонах и даже в пустынях к северу от Сакатекаса, населенных свирепыми дикарями. Вооружившись луком и стрелами, я ходил на ягуаров, хищников столь быстрых, что они способны отбивать лапами стрелы в полете, и столь могучих, что они могут единственным ударом когтей вспороть человеку живот и выпустить кишки. Сражался я также и с не менее страшными противниками – людьми – и убивал их. Словом, я сталкивался с куда большими опасностями, чем подавляющая часть моих ровесников, и никто никогда не мог обвинить меня в трусости. Но я не пытаюсь даже делать вид, что не боюсь, когда дело доходит до духов.
Я добрался до Теотиуакана, перевалив хребет и спустившись на плато. Город этот находится в дюжине лиг от столицы, в долине, носящей его имя и являющейся частью более обширной долины Мешико. Испанцы назвали это место Сан-Хуан-де-Теотиуакан, однако святостью здесь даже не пахнет.
Идя по Дороге Мертвых – широкой, пустынной улице, которая была центральной артерией этого города-призрака, – я ощущал присутствие духов давно умерших людей. И зябко ежился, несмотря на то что был теплый солнечный день.
* * *
Прислонившись к стене древнего здания на не менее древней улице, я курил сигару, наблюдая за тем, как ловкий lépero приглядывается к группе испанских ученых, приехавших изучать этот город богов и призраков. Léperos в массе своей обладали определенной пронырливостью и природной смекалкой, особенно когда им надо было раздобыть денег на пульке.
Этот lépero самым бессовестным образом втирался в доверие к одному из ученых: бледному, чувствительного обличья молодому испанцу, которого, как я слышал, остальные члены экспедиции называли Карлос Гали. Этот Карлос Умник был, судя по всему, лишь на несколько лет старше меня.
Наблюдая и прислушиваясь, я выяснил, что некоторые из ученых, входивших в состав экспедиции, были духовного звания, а другие – мирянами из университета Барселоны. Двое приехали в колонию, чтобы изучить памятники древних индейских цивилизаций, которые процветали до Конкисты.
Само слово «Барселона» звучало для меня как нечто волшебное. Один из величайших городов Испании, Барселона находилась на Средиземном море, в Каталонии, совсем неподалеку от границы с Францией. Город этот славился своим богатством еще при римлянах, был ненадолго занят маврами, а потом, во время многовековой борьбы за изгнание неверных обратно в Северную Африку, служил оплотом христианства на Иберийском полуострове. Мальчиком я слышал от Бруто множество рассказов о блеске и величии этого дивного города, бывшего местом моего рождения. Так, во всяком случае, считалось, пока меня не опорочил умирающий безумец.
Я даже немного говорил по-каталански: язык этот сходен с испанским, ибо также имеет латинские корни. В детстве все усваивается легко, а поскольку Бруто и гостившие у него родичи говорили на этом языке за обеденным столом, я просто не мог с ним не познакомиться.