— Если мы вынем арматуру, она умрет. Ей нужно на операционный стол…
— У нас нет стола… — глупо ответил Левша…
— Я не лгу, — прошептала Кори, — девушка… там…
Левша, понимая, что Кори осталось совсем немного, присел над ней.
— А Нью-Йорк, Уолл-стрит…
— Ничего нет…
— Я так и думал, — вздохнул Левша. Он даже огорчился. Словно рассчитывал через окно офиса Гламура выбраться и ступить на улицы Манхэттена.
— Ничего нет… Нью-Йорка нет… Острова нет… Вас нет…
— Она бредит, — пробормотал Макаров и уже громче, чтобы голос его был услышан при перестуке колес, добавил: — Левша, спроси у нее, где западное крыло! Хотя верить ей…
Через минуту к нему, стоящему у переднего борта вагонетки, подошел Левша.
— Она сказала, как только мы остановимся у следующего мусоросборника, нужно сойти и идти влево, пока не увидим церковь.
— Пока что не увидим?..
— Она сказала — церковь. Может, бредит, — высказал предположение Левша, — может, нет. А у нас есть выбор?
Когда вагонетка остановилась, они спрыгнули. Сделано это было вовремя. В течение нескольких секунд вагон доверху заполнился битым стеклом.
— Это город, Левша, — удаляясь от рельсовых путей, ошеломленно произнес Макаров. — Это целый город со своим производством, системой фильтрации воды и ритмом жизни. Еще месяц назад я бы в это не поверил.
Они шли по широкому, плохо освещенному тоннелю. Чем дальше они удалялись от узкоколейного пути, тем сильнее убеждался Макаров, что пейзаж меняется. Серость и сырость стен уступала выдержанной в примитивном стиле архитектуре, которая, в свою очередь, меняла черты на более изысканные. Об изысканности как таковой говорить не имело смысла, но по сравнению с мрачными коридорами, по которым они мчались в вагоне, улицу, по которой они шли, можно было назвать Арбатом. Не хватало только столиков с торговцами рукодельем и музыкантов с распахнутыми на земле кофрами. Вскоре Макаров стал замечать даже статуи.
— Со дна моря натаскали, что ли? — пробормотал Левша, прикасаясь к бедру одной, изображающей женскую фигуру.
И когда он бросил взгляд вперед и произнес: «Она не обманула», Макаров укоротил шаг и всмотрелся туда, куда указывала рука Левши. Впереди них, метрах в двухстах, на площади, вдвое меньшей, чем Красная, стоял и упирал готические своды в потолок католический храм.
— Что, еще месяц назад ты сказал бы, что глазам своим не веришь? — усмехнулся Левша.
— Девушка в храме?
— Нет, храм — только ориентир. Нам нужно его оставить по правую руку и уйти по улице с круглыми фонарями на стенах. Ничего больше Кори сказать не успела. Но я думаю, что, если бы идти пришлось далеко, она указала бы не церковь, а что-то другое.
— Похоже, так, — согласился Макаров и, остановившись, взял Левшу за рукав еще недавно белой, а теперь разноцветной от крови, машинного масла и мазута рубашки. — Послушай, старик… Я не знаю, что там будет дальше, но в любом случае прошу тебя: что бы ни случилось, мы встретимся на том месте, где нас ввели под землю. Завтра, через неделю — только там и нигде больше. А мы обязательно встретимся, если сейчас придется разлучиться, верно?
— Да, Макар, мы встретимся там, в джунглях, у подземного хода.
И они, вынув из-за поясов оружие, двинулись к церкви.
Гламур. Где-то в Сибири, декабрь 2007-го…
Небо еще не было готово к дождю, но все проявления его проступали через невидимую пелену полегчавшего воздуха. Усилился аромат пряных трав, он смешивался с запахом хвои и раздражал ноздри тем предчувствием свободы, которое случается у человека, вырвавшегося из тесного города в дикие, нетронутые края. Комары ощущали скорые капли и прятались в траву, жизнь в них лишь только зародилась, и она же готова уничтожить ее, так и не дав счастья познать привкус крови.
Привкус крови. От него тошнило Гламура, бредущего сквозь тайгу. Он не замечал ни шапок на деревьях, ни инея, сковавшего кустарник. Голод вел его. Жажда свободы, желание увидеть то, что никто до сих пор не видел.
Привалившись к дереву, он приложил руку к груди. Вот он, тубус… Он с ним.
Приятель профессора, как и было решено, уложил вещество в тубус, а тубус — в тайник. И все пошло как по маслу, когда Гламур сказал напарнику профессора, что тот не хочет делить гонорар, а решил оставить часть для своих исследований… Ссора, с пылу с жару… И напарник схватил топор… А профессор — ружье.