Гийон что-то удовлетворенно промычал и спрятал карандаш:
– Готово.
Она подсела к нему и выхватила из рук картонную подставку с рисунком. Улыбка мгновенно исчезла с ее лица, на щеках заиграл румянец.
Несколькими быстрыми штрихами Гийону удалось передать на бумаге все лучшее, что в ней было: и невинность, и очарование юности.
Она восхищенно взглянула на него:
– Красиво.
– Ты сама красивая. Тебе кто-нибудь уже говорил это?
– Я довольно рано усвоила, что опасно позволять это делать. – Она грустно улыбнулась. – До маминой смерти, четыре года назад, мы жили в Сан-Тропезе. Знаешь, где это?
– Отлично знаю.
– Так вот, в Сан-Тропезе в сезон любая женщина – это приманка, и даже за четырнадцатилетними девчонками кое-кто охотился.
– Я слышал об этом.
– Да, и там были свои трудности. Но потом генерал купил этот островок, и какое-то время я ходила в здешнюю школу. Мне это совершенно не нравилось.
– И что же ты сделала, убежала?
Она отбросила длинную прядь с лица и засмеялась:
– Нет, надоедала генералу просьбами отправить меня заканчивать школу в Париж. Это действительно было что-то особенное.
Гийон усмехнулся и закурил:
– Послушай, а почему ты все время зовешь отца генералом?
Она пожала плечами:
– Его все так зовут. Кроме Энн, конечно. Она не как все. Когда она вышла замуж за Энгуса, моего брата, ей было столько же, сколько мне сейчас. Брат погиб в Корее.
Она задумалась и погрустнела. Полевые цветы тихо покачивались у самого ее лица. Гийон лег на спину. Тоска сжала его сердце. Он вспомнил другое время, другую девушку.
Алжир, пятьдесят восьмой год. После пяти месяцев охоты за феллахами в зарослях пробкового дуба Гран-Кабилии он оказался в этом городе, где царил страх. Он вел свой отряд по узким улочкам Касб и Баб-эль-Уэд, втянутый алжирской войной в шаткое равновесие между жизнью и смертью. И тогда в его жизнь вошла Нерида, молоденькая берберская девушка, бежавшая от преследовавшей ее толпы после взрыва бомбы на бульваре дю Телемли. Гийон закрыл глаза и снова увидел ее темные волосы, разметавшиеся по подушке, всю ее, залитую струящимся через зарешеченное окно лунным светом. Он вспомнил длинные ночи, когда они пытались не думать о том, что ждет их завтра.
Но пришло утро, то холодное серое утро, когда ее обнаженное тело нашли на пляже. Над ней надругались. Голова была обрита, тело искалечено. Такова была участь женщины, изменившей своему народу с жалким «лягушатником». И снайперскую пулю, которая отправила его на больничную койку во Францию, он принял как желанное облегчение.
Нерида. Пряный запах ее тела щекотал его ноздри, когда он сжимал ее в объятиях. Он помнил, каким мягким и податливым было это тело, помнил медовый привкус ее губ.
Гийон открыл глаза и увидел насмешливую улыбку Фионы Грант.
– Что это с тобой?
Он привстал, опершись на локоть, и провел ладонью по глазам.
– Давай спустимся вниз, там свежий морской воздух, – сказала она.
– Извини.
– Не извиню.
– Смотри, пожалеешь. – Он поднял ее с земли. – Ты разве не говорила мне, что тебя ждут к обеду?
Фиона взяла его за руку.
– Пойдем со мной. Я бы хотела, чтобы ты познакомился с генералом.
– Давай как-нибудь в другой раз. Сегодня я ем в отеле, я уже договорился.
Она отвернулась от него, как обиженный ребенок. Он еле удержался, чтобы не обнять ее, одернув себя мыслью о том, что его ждет работа, важная работа, и пошагал прочь. Когда он вышел на гребень скалы, в душе его что-то шевельнулось, и он через силу оглянулся. Она все стояла там же, где они расстались, опустив голову. Что-то трогательное было во всей ее фигуре. Солнце сквозь тонкую ткань платья соблазнительно высвечивало все прелести молодого тела. Он чертыхнулся про себя: не поймешь, в одежде она или без. Потом тяжело вздохнул, повернулся и пошел к ней.
Меллори лежал на своей койке в каюте «Фоксхантера», внимательно следя за тем, как голубую струйку сигаретного дыма подхватывает струя воздуха из кондиционера. Он отлично пообедал в отеле в компании Оуэна Моргана, но француз так и не появился. Он снова перебрал в уме детали встречи с Хэмишем Грантом. Старик вспылил совершенно не случайно, в этом Нил был уверен.
Меллори прослужил в армии гораздо дольше тех, кто считает всех генералов непроходимыми тупицами и твердолобыми кретинами, которые либо посылают людей на верную смерть, либо предаются пьянству и обжорству. За этим желтым морщинистым лицом и подслеповатыми глазами чувствовались холодный ум и несгибаемая воля.