Опустив голову, Меллори сошел на пружинистый дерн обочины дорожки, ведущей к гавани, извилистой и белой от лунного света.
Слабый ветерок касался лица, и он глубоко вздохнул. Не было слышно ни звука, но он чувствовал: она где-то рядом. Спокойно, со слабым ирландским акцентом, унаследованным от отца и всегда появлявшимся в минуты нервного напряжения, спросил:
– Чего вы хотите, Энн Грант?
– Пропустить стаканчик, Нил Меллори, – в тон ему сказала она. – И может быть, еще один. Я не слишком многого требую?
Он остановился и повернулся к Энн. В лунном свете она казалась очень красивой, красивее, чем он мог представить себе. Слезы стояли в ее глазах. Меллори обнял ее за плечи, и уже вместе они стали спускаться с холма по дорожке, ведущей вниз, где светились огоньки отеля.
Рауль Гийон лежал в высокой траве на вершине холма, над утесами, заложив руки за голову. Рядом с ним, поджав ноги, сидела Фиона Грант и расчесывала волосы. Она повернула к нему лицо, освещенное лунным светом, и улыбнулась.
– Ну так что, ты собираешься сделать меня достойной женщиной?
– Как всегда, у тебя просто талант задавать трудные вопросы.
– Да или нет? Я вполне цивилизованный человек.
– Неподходящий эпитет для женщины, – сказал он и закурил. – Жизнь гораздо сложнее, чем просто «да» или «нет», Фиона.
– Ну нет. Люди нарочно все усложняют. Отцу ты нравишься, это немаловажно, и я не знаю, что может вызвать недовольство со стороны твоих. В конце концов, мы можем жить во Франции.
– Я уверен, мать будет без ума от тебя. Но, с другой стороны, мы, бретанцы, кое в чем очень старомодны. Она, например, ни за что не позволит мне жениться на девушке без приданого.
– Одиннадцать тысяч фунтов будет достаточно, как ты считаешь? Мой любимый дядюшка умер в марте прошлого года.
– Я уверен, это произведет впечатление на мать, – сказал Гийон.
Одна прижалась к нему, положив голову ему на грудь:
– И вообще, почему мы должны думать о деньгах? Я знаю, многим художникам приходится сводить концы с концами, но скажи, многие рисуют так, как ты?
И она была права. Он уже продал кое-что из своих работ, рисуя в перерывах между заданиями на семейной ферме под Лудэ, где делами до сих пор занималась его мать.
Рассветы на берегах реки Уст с плывущими по течению опавшими листьями старых буков, запах влажной земли. Места, где он родился и вырос...
Он с удивлением почувствовал желание взять с собой эту девушку и вместе с ней увидеть еще раз старый серый сельский дом, вросший в землю в тени деревьев, посетить все его сокровенные и любимые уголки.
– Конечно, может быть, у тебя уже есть кто-то, – сказала она спокойно и словно бы невзначай, но он почувствовал в ее голосе мучительный холодок неуверенности и то, насколько легко было ранить ее сейчас. Он прижал ее к себе.
– Была одна девушка в Алжире. Очень давно. Она дала мне счастье, дала тогда, когда я нуждался в этом, как никто другой. Она поплатилась за это жизнью. Дорогая цена, Фиона. С тех пор я не могу забыть ее.
Оба замолчали. Потом она мягко сказала:
– Ты задумывался когда-нибудь, что единственное, что ты хочешь забыть, – это Алжир? Эта девушка стала для тебя символом всего случившегося там.
Он вдруг понял, насколько верны ее слова. Каким-то чудом ей удалось угадать все удивительно точно.
– Мне мало лет, Рауль, и я не видела изнанки жизни, но знаю одно: война в Алжире не была первой, после которой мужчины возвращались домой с руками по локоть в крови, не будет она и последней. Но жизнь есть жизнь. Без плохого нет хорошего. Надо жить.
– Ты говоришь так, будто прожила тысячу лет.
Гийон нежно поцеловал ее, а она сомкнула руки, повиснув у него на шее, и всем телом прижалась к нему.
Через какое-то время она откатилась в сторону и легла на спину, затаив дыхание. Глаза ее блестели:
– А теперь, как ты считаешь, увижу я ферму в Британии?
Он поставил ее на ноги и обнял:
– Разве у меня есть выбор?
Она потянулась к нему губами, потом вырвалась и побежала, вниз. Гийон отпустил ее ярдов на двадцать и бросился догонять. Радость переполняла его, рвалась наружу, впервые за много лет.
Бар отеля представлял собой длинную, уютную, с белеными стенами комнату, окнами выходящую на море. Две громоздкие керосиновые лампы свисали с дубовой потолочной балки, поддерживающей низкую крышу.
Жако и еще двое сидели за столом в дальнем углу и играли в карты. Оуэн Морген наблюдал за игрой, опершись о стойку.