Он удивленно хмыкнул.
— Так. Значит, либо Фергюсон, либо Макгинесс. Один из двух.
Девлин набрал номер Фергюсона на Кавендиш-сквер.
— Фокс слушает.
— Он на месте, Гарри?
— В данный момент его здесь нет. Ну, как провели время в Париже?
— Очень приятная девушка. Понравилась, но произвела впечатление запутавшегося человека. Я лишь изложил ей голые факты, больше мне нечего было сказать. Документы, привезенные вашим курьером, взяла, но оптимистических прогнозов я бы делать не стал.
— А я никогда не был оптимистом, — ответил Фокс. — Что там в Дублине? Вы можете поправить дело?
— Макгинесс уже был у меня. Он хочет взять Черни и как следует потрясти его.
— Может быть, это наилучшее решение.
— Ох, Гарри. Белфаст действительно нехорошо подействовал на тебя. И тем не менее ты, возможно, прав. На одни сутки мне удалось задержать его. Если понадоблюсь, я у себя. Кстати, я дал Ворониной свою визитку. Представь себе, Гарри, она сочла меня неисправимым романтиком!
— Вы очень убедительно играете свою роль, но мне кажется, что это не только игра. — Фокс рассмеялся и повесил трубку.
Некоторое время Девлин сидел насупившись. Потом снова раздался стук в дверь террасы, и на пороге появился Гарри Кассен.
— Гарри! — воскликнул Девлин. — Вот кто делает лучший омлет в мире. Тебя мне послало само небо!
— Лестью от меня многого не добьешься. — Кассен налил себе виски. — Ну, как Париж?
— Париж? — удивленно спросил Девлин. — Ах, это была всего лишь шутка. По поручению университета я ездил на кинофестиваль в Корк. Переночевал там и вернулся обратно на машине голодный как волк.
— Ну, ладно, — сказал Кассен. — Ты накрываешь на стол, а я делаю омлет.
— Ты настоящий друг, Гарри.
Кассен остановился у двери.
— А ты сомневался, Лайам? В конце концов, мы ведь знаем друг друга много лет. — Он улыбнулся и исчез на кухне.
В надежде привести себя в порядок Таня принимала горячую ванну. В дверь постучала и вошла Рубенова с кофе.
— О, спасибо. — Татьяна протянула руку и взяла чашку с подноса.
Наташа подвинула к краю ванны табуретку и присела.
— Ты должна быть очень осторожна, сердечко мое. Понимаешь, Таня?
— Странно, — ответила она. — Так меня еще никогда не предупреждали.
Тут ей подумалось, что со дня того кошмара в Друморе, иногда мучившего ее по ночам, она всегда чувствовала себя защищенной. Масловские оказались хорошими родителями. Ей ни в чем не было отказа. В социалистическом обществе, возникшем под знаком ленинского лозунга «Вся власть народу», реальная власть на самом деле была привилегией немногих.
Советская Россия стала кастовым обществом, в котором значение человека определялось не его личными качествами, а занимаемой должностью, Таня была дочерью Ивана Владимировича Масловского, что подразумевало великолепную квартиру, спецшколу, внимательное отношение к ее таланту. На дачу семья ездила с шофером на «Чайке» по безлюдной государственной трассе. Деликатесы на их обеденном столе, так же, как и платья, которые она носила, покупались, естественно, в спецсекции ГУМа по определенным талонам.
На все это она не обращала внимания, так же, как и на процессы против диссидентов и на существование ГУЛАГа. И точно так же она старалась упрятать подальше в подсознание созданную когда-то Масловским чудовищную реальность Друмора, где она стояла на коленях перед простреленным телом родного отца.
— Тебе стало легче? — спросила Рубенова.
— Конечно. Подай, пожалуйста, полотенце. — Она завернулась в него и спросила:
— Ты хорошо рассмотрела зажигалку Туркина, когда я прикуривала?
— Не очень.
— Она из массивного золота. Фирменная, от Куртье. Как там у Оруэлла в «Звероферме»? «Все звери равны, но некоторые более равны, чем прочие».
— Прошу тебя, сердечко мое, — взмолилась Рубенова, — лучше бы тебе этого не говорить.
— Ты права. — Татьяна улыбнулась. — Мне все же что-то не по себе. Пожалуй, прилягу, чтобы быть к вечеру свежей.
Они прошли в спальню, где Таня прямо в полотенце забралась под одеяло.
— Эти двое все еще стоят?
— Да.
— Хочу спать.
Рубенова опустила жалюзи и вышла. Таня лежала в полумраке и думала.
События последних часов сами по себе были сильнейшим шоком, однако наиболее значительным и странным ей показалось то, как с ней обошлись. Татьяна Воронина, пианистка с мировой славой, которой лично Брежнев вручал награду за заслуги в области культуры, ощутила теперь железную хватку родного государства. Ей казалось, будто она что-то из себя представляет. Теперь же, когда дошло до дела, выяснилось, что это «что-то» — ноль.