Таня заняла место у рояля, и шум мгновенно стих. Когда дирижер поднял палочку, в зале царила абсолютная тишина. Он опустил ее, оркестр взял первые такты, и пальцы Татьяны Ворониной заскользили по клавишам.
Радость и экстаз переполняли ее. Изнутри будто что-то вырвалось на волю — никогда еще она не играла со столь динамичной энергией. Оркестр играл, пытаясь не отстать от Тани, так что в конце, когда великолепный концерт Рахманинова достигал своего драматического финала, они слились в единое целое. И это совершенно особенное впечатление мало кто забыл из присутствовавших в тот вечер в консерватории.
Зал взорвался аплодисментами, каких она еще никогда в жизни не слышала, а к ногам посыпались букеты цветов.
Таня зашла за кулисы, где ей в объятия бросилась Наташа с мокрым от слез лицом.
— Ты сегодня была неповторима, Танечка. Это лучшее из всего, что я когда-либо слышала.
Таня крепко обняла ее.
— Я знаю. Это моя ночь, Наташа. Ночь, когда я могу сразиться со всем миром и победить.
И она снова вернулась на сцену, потому что овации не смолкали.
Франсуа Миттеран, президент Французской Республики, взял Танину руку и поцеловал.
— Я в восторге, мадемуазель. Это было бесподобно.
— Рада вашему признанию, господин президент, — ответила она по-французски.
Разносили шампанское, толпа окружила ее, а блицы фотокорреспондентов ослепили, когда президент представлял ей министра культуры и других.
Тем не менее Татьяна заметила Шепилова и Туркина, разговаривавших у двери с импозантным Беловым, явившимся на прием в бархатном смокинге и батистовой рубашке с кружевами. Он поднял свой бокал и подошел к ней. Татьяна бросила взгляд на часы. Было чуть больше десяти. Если ты хочешь исчезнуть, то нечего больше тянуть, мелькнуло у нее в голове.
Белов приложился губами к правой руке Татьяны.
— Вы играли просто фантастически. Подозреваю, что у вас бывают приступы гнева.
— Смотря как к этому относиться. — Она взяла с подноса еще один бокал шампанского. — Весь дипкорпус здесь. Вы можете быть довольны. Настоящий триумф.
— Несомненно. Но должен сказать, что мы, русские, в отличие от некоторых других народов, всегда по-особому чувствовали музыку.
Она оглянулась.
— А где Наташа?
— Беседует с прессой. Позвать?
— Спасибо, не надо. Хочу пойти привести себя в порядок. Придется обойтись без нее.
— Да, да, конечно, — и Белов кивнул подошедшему Туркину.
— Проводите Татьяну Ивановну в артистическую уборную. Подождите, пока она выйдет, и вместе вернитесь обратно. — Он улыбнулся Татьяне. — Мы не хотели бы, чтобы в толпе с вами что-нибудь произошло.
Люди расступались перед ней, улыбались и поднимали бокалы.
По узкому коридору они дошли до уборной.
— Может, мне будет позволено самой заняться своим туалетом?
Туркин усмехнулся.
— Ну, если вы настаиваете, Татьяна Ивановна.
Когда Татьяна удалилась, он достал сигарету и закурил. Не запирая дверь, она ловко скинула туфли и жакет, затем расстегнула «молнию» шикарного платья, которое тут же упало на пол. Вынула из сумки комбинезон, быстро переоделась. Потом натянула сапожки, взяла сумку и пальто, вошла в туалетную комнату и защелкнула замок.
Окно, выходящее во двор консерватории, она осмотрела еще раньше. Оно было достаточно велико, чтобы пролезть в него. Татьяна встала на унитаз и высунулась наружу. Дождь хлестал как из ведра. Она соскочила вниз, надела пальто и побежала к воротам. Еще через минуту она уже ловила такси на Рю де Мадрид.
Глава 8
Девлин смотрел по телевизору какой-то фильм для полуночников, когда зазвонил телефон. Слышимость была настолько хорошей, что он подумал, будто кто-то говорит из деревни.
— Профессор Девлин?
— Да, слушаю.
— Это Таня — Татьяна Воронина.
— Где вы? — возбужденно спросил Девлин.
— В Париже, на вокзале Гар дю Норд. У меня совсем мало времени. Еду ночным поездом в Рен.
— В Рен? — удивился Девлин. — Господи, зачем?
— Пересяду на поезд на Сан-Мало. К завтраку буду там. Оттуда идет корабль на подводных крыльях на Джерси, а это практически Англия и, значит, безопасность. Для бегства у меня было всего лишь несколько минут, и я решила, что все остальные пути, предложенные вашими людьми, могут оказаться блокированными.
— Так, значит, вы все-таки решились. Почему?
— Скажем просто: вы мне понравились, они — нет. Это, впрочем, не означает, что я ненавижу мою страну. Лишь некоторых ее представителей. Ну, мне пора.