Совсем рядом с Абидеми взорвались снаряды, и он бросился в сторону, когда высвободившаяся энергия сотрясла камни в расколотой стене. Саламандр покатился. Следом метнулась потрескивающая молния и высекла пузырящийся след на нагруднике его доспеха. Он ощутил, как жар обжигает панцирь. Железный кулак оторвал его от земли, раскаленные пластины керамита вдавились в грудь, и Аток охнул от боли.
«Кастелян» рывком поднял легионера на ноги, и тот увидел, что череп автоматона раскололся, обнажив отвратительную смесь биопластековых внутренностей и механизмов. Из туловища вырвалось пламя, и повалил дым, а из свисающих аугмиттеров раздался жуткий вопль боли.
Пламя охватило панцирь робота целиком, и он покачнулся.
Зная, что умирает, машина пыталась напоследок отомстить.
Абидеми почувствовал, как хрустнули кости, когда кулак начал сдавливать ему грудь.
Он рубанул Драукоросом по плечу автоматона, но боль и неудачный угол лишили удар должной силы.
До Атока доносились голоса братьев, крики гнева и предупреждения.
Раздавались тяжелые удары болтеров, поблизости рвались пламенными вспышками взрывы. Ниже по склону разлома прогремела серия глухих взрывов, поднимая вверх огненные столбы облученной породы и ядовитой пыли.
Даже пламя казалось размытым в глазах Абидеми, пронизывающий холод окутал его, и это ощущение было таким внезапным, словно он провалился под лед замерзшего озера.
Смутно он узнавал характерный двойной удар имперской артиллерии, и странный, завывающий вой. Что это, двигатели корабля?
Нет, это вой живых существ.
Рука автоматона покрылась белым — кристаллы льда формировались с невероятной скоростью. Одним единственным ударом Драукороса Абидеми срубил машине плечо.
Металл разлетелся на замерзшие осколки, и Саламандр упал на гребень разлома, поверхность которого теперь была скользкой ото льда и в лужах талой воды. Снежная буря из ледяных игл кружилась вокруг Абидеми, свирепые ветры погасили огонь, охвативший остатки крепостных стен.
Крадущиеся фигуры показались в холодном тумане. Сгорбленные и покрытые мехом, они двигались подобно диким зверям: голодные и безжалостные. Они обрушили на раненого автоматона шквал клинков, один из них выпотрошил машину своим зловещим зубчатым гарпуном, а другой рассек ее от горжета до брюха ударом топора.
Третий воин, облаченный в инеисто-серые доспехи и покрытый толстой шкурой, ударил своим костяным посохом, и камень раскололся, будто землетрясение сотрясло крепостные стены. По всей длине пролома протянулась широкая траншея, глубиной не меньше пяти метров, заполненная острыми, как бритва, ледяными шипами.
Удовлетворенный своей работой, воин повернулся к Абидеми.
Лицо воина было потрескавшимся и морщинистым, как старая седельная кожа, в бороду вплетены осколки стекла и обереги с вырезанными символами. Холодные глаза смотрело пронзительно и жестко. Он ухмылялся оскалом убийцы, демонстрируя острые, как кинжалы, клыки.
— Я Бъярки, — представился он. — Это Свафнир Раквульф и Ольгир Виддоусин. Мы убиваем колдунов.
— Кого? — переспросил Абидеми. — Колдунов?
— Этих, — Бъярки указал на фигуры, появляющиеся из светящегося тумана.
Воины в красных доспехах — Тысяча Сынов — двигались на мерцающих светом дисках, а во главе — блистательная фигура из огня и гнева.
— Магнус… — произнес Абидеми.
— Малефикарум, — прорычал Бъярки.
7
Волк и Дракон
Дрожь пробежала по спине Бъярки при виде красных колдунов. Слишком долгое время он не проливал кровь своих врагов. Сейчас перед сыновьями Магнуса стояли только трое воинов Своры. Слишком многие из братьев встали на темный путь, но рунного жреца это никогда не пугало.
Ни обрывочные воспоминания о Никее, ни переменчивость пути его вюрда не внушали воину ни капли страха. Но с тех пор, как Промей поведал ему о том, что Магнус вернется на родину человечества в поисках своего последнего осколка души, подозрение, что здесь на Терре Волк встретит свой конец, росло с каждым днем.
Бъярки надеялся, что его нить оборвется на Фенрисе — в битве, стоя по колено в ледяной воде и с окровавленным топором в руках, когда последняя песня дикой охоты эхом отдается в сознании. С каждым днем эта надежда таяла, но умереть под сенью Дворца Всеотца — разве не лучший способ встретить конец, какой только мог пожелать любой воин.