— Нет ничего невозможного для тех, кто пытается, — возразил его отец, когда Магнус заговорил о почти невозможности выйти за пределы звездного гало. — Никто из ныне живущих не станет свидетелем этого, но, когда человечество сможет летать, как летаем мы, когда сможет мыслить, как мыслим мы, тогда величайшая из всех наград окажется в его руках.
— Что может быть лучше, чем владычество над галактикой? — спросил Магнус.
Но отец оставил его без ответа и отвернулся, чтобы скрыть разочарование.
Воспоминания столетней давности превратились в прах в сознании Магнуса, но события вызывались в памяти так, будто произошли всего несколько мгновений назад.
— Старые раны еще свежи, — сказал Магнус.
— Сир?
Примарх посмотрел на разбитый купол Обсерватории, на скопления беженцев, сгрудившихся у ее основания. Тысячи глаз обратились к ним.
— Не так уж это и мало — войти в стены Санктум Империалис, — произнес Магнус, поднимаясь по ступенькам к Обсерватории. — Не думал, что меня это тронет. Конечно, глупо надеяться ощутить себя здесь незваным гостем после… Так много воспоминаний. Так долго Терра была центром моего существования, но больше это не дом моего отца.
Магнус повел их выше, не отводя взора от триумфальной арки, ведущей внутрь. Он чувствовал на себе вопросительные взгляды каждого беженца.
Почему пятеро Кровавых Ангелов взбираются на Великую Обсерваторию? Почему они не сражаются на стенах со своими братьями? Гнетущие мысли здесь трудно было блокировать: отчаяние, страх, замешательство и ужас оцепенения от осознания факта, что это была битва, которую нельзя выиграть.
Если бы вы только знали…
Он слышал имя повелителя Ангелов и его сыновей, которые выкрикивали, будто они могли защитить.
— Сангвиний!
— Возлюбленный Ангел!
— Кровавые Ангелы!
— Слава Девятому!
Люди расступались на их пути, кланялись или падали на колени, сложив ладони вместе, слова, слетавшие с их губ, повторялись как мантры.
— Император защищает…
— Что они делают? — спросил Атрахасис.
— Молятся, — ответил Магнус.
— Почему?
— Потому что в тяжелые времена люди жаждут прихода спасителей. Мой отец настолько могуществен, что с таким же успехом его можно назвать богом, а мы — Его сыновья — воплощение бога и достойны такой же преданности.
И все же, как только слова слетели с его губ, он понял, что в них есть что — то пустое, неправильное, хотя и не мог сказать наверняка, что именно.
— Меня огорчает такое отношение, — сказал Атрахасис.
— Почему? — спросил Ариман.
— Это регрессия. Искать спасителей — значит снять с себя всякую ответственность за совершение перемен. Сделай, если что — то нужно сделать. Действуй, если нужно действовать. А не жди, когда кто — то другой сделает это за тебя.
— Ты говоришь как истинный Раптор, — заметил Менкаура.
— А тебе разве не противно? — огрызнулся советник Аримана. — Теперь мы знаем так много — технологии настолько продвинулись вперед, что нашим предкам они показались бы магией. Сейчас, когда наука и философия несут просвещение, такое сознательное принятие невежества и суеверия непростительно.
— Атрахасис, успокойся, — велел Ариман.
Советник кивнул, не отрывая взгляда от ступенек, по которым они поднимались.
Наконец Магнус ступил на широкую эспланаду перед Обсерваторией и задрал голову, чтобы осмотреть огромный купол. Верхушки колонн скрывались за клубами пепельного дыма, и только высоко вверху самый край купола подмигивал золотом.
— Это великолепно, — сказал Амон, обводя взглядом очертания искусно сделанного арочного прохода. На каждом камне, облицованном ониксом и агатом, были высечены звездные карты, большинство из которых указывали на места, куда можно добраться с Терры, а некоторые — наверняка нет. — Почти как звездные покои в пирамиде Фотепа.
— Почти, — усмехнулся Магнус.
— Да, великолепно, — согласился Ариман, вглядываясь в небо, испещренное следами разрывов, электромагнитными бурями и вспышками атомных взрывов. — Но почему мы здесь? Среди этой разрухи и из — за обстрелов с низкой орбиты мы ничего не увидим за пределами атмосферы.