Волки с гневным видом стояли перед разбитыми останками Лемана Русса — его тело было разрезано в талии пополам. Бъярки запрокинул голову и издал протяжный вой, от которого у Промея волосы на затылке встали дыбом. Виддоусин и Свафнир добавили свои голоса, и благодаря усиленной акустике Инвестиария их песнь возмездия вознеслась к небесам, пронзив даже постоянную барабанную дробь войны.
По старой привычке летописца Промей хотел запечатлеть в памяти этот ритуал, но если он что и узнал о VI Легионе за время своего пребывания в качестве их заложника, так это то, что их горе было глубоко личным. Вторгаться без приглашения в эти переживания было смертельно неразумным.
Вместо этого он присел на обломок камня в надежде, что не оскверняет останки примарха, и стал ждать. Он опустил голову на руки, одну — теплую и липкую, другую — холодную и гладкую.
Он припоминал слухи, будто лазутчики уничтожили статуи в Инвестиарии, но тактический смысл этого мероприятия ускользал от него. Проникнуть так глубоко во Дворец только для того, чтобы совершить символический погром казалось… таким мелочным.
Мог ли он быть посланием? Или провокацией?
Он полагал, что уже никогда этого не узнает. Несмотря на возобновившийся грохот ожесточенной артиллерийской дуэли в нескольких километрах к северу от Стены Предела, Промей почувствовал, как его веки тяжелеют, а дыхание становится глубже.
Хрустящий звук шагов вывел его из дрёмы.
— Они должны были снести его, — сказал Свафнир, глядя на Альфария.
— Почему бы и нет? — согласился Виддоусин.
— Это просто статуя, — заключил Аток Абидеми, ведя своих Саламандр, чтобы присоединиться к Волкам. — Достаточно того, что предатели уже разрушили во Дворце и без нашей помощи. Придет время, когда на стенах понадобится каждый патрон. Будет досадно потерять укрепления из — за пустой траты боеприпасов сейчас.
Бъярки пожал плечами.
— Саламандры и их прагматизм, — сказал он с усмешкой.
— И что теперь? — спросил Иген Гарго. — Аток? Ты завел нас так далеко. Куда теперь?
Абидеми кивнул и опустился на колени рядом с Промеем.
— Ты сказал, что можешь идти по следу Красных Колдунов. Так они здесь?
— Нет, — ответил тот.
— Тогда что мы здесь делаем? — спросил Барек Зитос, обращаясь как к Абидеми, так и к их проводнику.
Промей позволил вопросам свободно плыть, прислушиваясь к слабым звукам отдаленных голосов на ветру, которые проникали через разбитую каменную кладку и преодолевали акустический барьер, создаваемый верхними ярусами амфитеатра. Шум битвы, изолированный от сражений на стенах, здесь внизу был приглушен, но голоса звучали так ясно, будто говорящие стояли рядом.
— Подожгите этот аванпост. «Богомолы» в развалинах!
— Башня Гелиан разрушена! Повторяю, башня Гелиан разрушена!
— Направить туда Семнадцатый Пан-Пацифик. Держать врата любой ценой!
— УБЕЙТЕ ИХ ВСЕХ!
Множество других голосов вторгались в его мысли, случайные отрывки переговоров воинов Терры эхом отражались в стенах Инвестиария и скреблись на границе его разума. Он потер виски, чувствуя, как за глазами нарастает давление, и во рту появляется привкус олова.
Промей поднялся, узнавая это ощущение.
Он почувствовал его на Камити Соне за мгновение до того, как Азек Ариман и его колдуны прорвали пси-врата и возникли из красной дымки из останков тела безумца.
Он обвел взглядом арену, и его нарастающий страх отступил, когда в центре амфитеатра он увидел мерцающий золотой свет. Лучи танцевали, словно повторяющееся бесконечное число раз изображение молнии, запечатленное на сломанном пиктере в момент своего рождения.
— Вы видите это? — спросил он.
— Что видим? — голос Бъярки донесся до летописца как из глубокой пропасти.
— Молнию, — сказал Промей, пробираясь через обломки.
Едва ли он ощущал, что легионеры следуют за ним. Его внимание было приковано исключительно к молнии. Она влекла его, как свет мотылька, это была самая красивая вещь, которую он когда — либо видел. Она трепетала в поле зрения, как царапина на стекле реальности — слишком яркая, чтобы смотреть прямо, и слишком слабая, чтобы уловить ее взглядом, разве что краем глаза.
Это был призыв — зов, на который невозможно было не откликнуться.
Он обошел массивную глыбу — расколотую грудь какого — то примарха — и даже сквозь непрозрачный камень видел мерцающую игру света.