Наконец Промей добрался до центра амфитеатра и остановился перед обломками вытянутой руки. Там, где могучую конечность взрывом оторвало от тела, будто порванные сухожилия, свисали нити ржавой арматуры.
Покалеченную руку усеяли осколки того, что могло быть каменным плащом, и по резной чешуе на нем стало ясно, кто был когда — то его владельцем.
— Лорд Вулкан, — промолвил Абидеми, в его голосе слышался едва сдерживаемый гнев.
Скульптурное изваяние громадного черепа огненного дракона Кесара, убитого примархом в юности и украшающего наплечник его доспеха, теперь было отколото. Скульптор сотворил чудеса с мрамором, и, хотя масштабы композиции были крайне преувеличены, Промей содрогнулся при мысли о размерах животного в жизни.
Череп отделился от мраморной брони вероятно при ударе о землю и теперь лежал, словно останки древнего окаменелого ящера. И вот Промей увидел источник света — мерцающее золотое сияние, струящееся из широко раскрытой челюсти.
Трещина в мире, приоткрытая на мгновение.
— Проход в Вышнеземье, — вымолвил Бъярки, увидев, наконец, своими психическими чувствами свет.
Промей покачал головой.
— Нет. Вовсе нет.
— Тогда куда?
— На что вы оба смотрите? — спросил Абидеми, проследив за их взглядом в огромную пасть дракона. Его красные глаза сузились, и Промей догадался, что даже флегматичный Саламандра почувствовал — что — то происходит.
— Это вход, — пояснил Промей, — но не в твое Вышнеземье.
— О чем вы двое говорите? — рявкнул Барек Зитос. — Мы не можем бездействовать, когда судьба планеты решается в другом месте.
— Что ты видишь? — настаивал Абидеми.
Промей протянул руку с изображением лица Малкадора и посланием к свету. В ответ их окутало сияние.
Он упал на колени, слезы потекли по щекам.
И один за другим Астартес в благоговении преклонили колени, откликнувшись на свет своего генетического прародителя.
Путешествие по Низким Дорогам стало проверкой для всех них.
Было ясно, что туннели не являлись естественной геологией. Никакие земные орогенные процессы или тектонические сдвиги не могли создать под Дворцом этот необычный лабиринт.
— Не Император строил эти проходы, — сказал Ариман.
— Нет, не строил, — ответил Магнус. — Я так не думаю. Возможно, Он расширил их, но не был их создателем.
— Тогда чье же это творение? — спросил Амон, проводя рукой по странно блестящим кафельным стенам и оставляя на них слабый биолюминесцентный след.
— Мой отец часто рассказывал о Людях Ленга и их любопытных науках, с помощью которых они пытались распутать ткань вселенной. Вероятно, эти туннели принадлежат им.
Атрахасис не проронил ни слова с тех пор, как они вышли из — под купола Великой Обсерватории, но теперь решил заговорить.
— Ходить по таким местам противоречит законам мироздания.
Менкаура усмехнулся.
— Это все равно, что бродить за кулисами Театрика Империалис и увидеть, что реальность, представленная миру, не более чем дешевый фасад из гипсолита.
Это было сказано легко, но Магнус чувствовал беспокойство, скрытое за словами, и отчасти разделял его.
Для воинов братств смотреть за завесу мира без своей психической силы было, мягко говоря, нервирующим. Неизвестно, как далеко распространяется телэфирный щит Императора, и следовать такими тайными путями и без защиты было для них проклятием.
Магнус потянулся разумом, на мгновение коснувшись сознания своих сыновей, чтобы облегчить их тревоги.
Он чувствовал растущий страх Аримана перед переменами, происходящими в легионе. Изменения плоти всегда пугали главного библиария. Неудивительно, ведь он потерял своего брата-близнеца из — за неконтролируемых гипермутаций. Страх, что их выбранный курс неизбежно приведет к такой судьбе весь Легион, почти поглотил Аримана, хотя он хорошо его скрывал.
Сознание Менкауры было крепостью с воротами, открытыми лишь для Магнуса. Разум провидца полыхал от мыслей о предательстве и страхе перед расплатой. Примарха мало заботили измены Менкауры, он видел лишь бесконечные мучения в грядущем и море парящих глаз.
Печаль коснулась его, когда он скользнул разумом по сознанию Амона и Атрахасиса.
Он видел их смерти, но не видел в них смысла.
Магнус не стал погружаться в мысли своих сыновей, так как знал — проникнув в их сердца, он только разочаруется. Даже слегка прикоснувшись к их разумам, он обнаружил мелочную зависть, обиды и неуверенность, которые должны были стереть генетические улучшения и тренировки.