— В этом мой просчет. Ты был рожден быть проницательнее любого из твоих братьев, но даже ты не мог постичь темные, бесконечные и адские глубины варпа лучше меня. И когда я сказал, что есть места, где даже я не хотел бы оказаться, и границы, которые я не хотел бы пересекать — тебе должно было быть достаточно этих слов.
Надменность и самоуверенность в словах Откровения прозвучали подобно пощечине.
— Твое самомнение поражает, твое высокомерие не имеет себе равных, — произнес Магнус.
Он чувствовал, что потребность выплеснуть ярость затмевает желание получить ответы, но продолжал бороться с ней.
Магнус огляделся, не в силах примириться с тем, что он продолжает присутствовать в зале с полным отсутствием какой — либо охраны Императора.
— Где твои преторианцы? На стенах отчаянные сражения. В Колоссах я видел тысячи людей Константина, но генерал-капитан Легио Кустодес никогда бы не согласился оставить тебя совершенно без защиты.
— Я удалил от себя их, сын мой, — сказал Откровение. — Даже сейчас они пытаются прорваться внутрь, опасаясь, что я замышляю нечто, что может поставить под угрозу мою жизнь.
— А ты замышляешь? — спросил Магнус, делая шаг навстречу Откровению.
— Весьма вероятно, — сказал мужчина. — Есть причина, по которой твой путь привел тебя в Ленг. Я надеялся, ты запомнишь тайный ход через обсерваторию. А Залом Побед я уже давно пользуюсь как скрытым маршрутом, чтобы ходить среди моего народа без сопровождения.
Значение сказанного поразило Магнуса, как удар.
— Ты позволил мне увидеть трещину в телэфирном щите…
Откровение кивнул.
— Да. Если бы я просто позвал тебя, ты бы никогда не пришел.
— Но зачем? — не понимал Магнус. — Ты должен был знать, что я мог сделать, встреться мы лицом к лицу.
Откровение выступил вперед и положил руку на плечо Магнуса. Его глаза — пылающие озера из расплавленного золота — были бездонными и яркими, как сердца звезд.
Он покачал головой и сказал:
— Я надеялся, что так и будет, сын мой, но не мог знать наверняка, пока ты не появился здесь, что и сделало этот гамбит таким опасным. Поэтому я должен был скрывать его от Константина и всех остальных, кроме Малкадора.
— Опасным? Таким же опасным как трюк с Сатурнианской стеной?
Откровение усмехнулся:
— По сравнению с этим план Рогала был очевидным.
— Тогда позволь мне просветить тебя, — сказал Магнус и ткнул навершием посоха в грудь Откровения. Поток неземного огня хлынул вдоль рукояти, разрушая аватар его отца изнутри.
Человек, который не был человеком, вскрикнул, когда чистейший огонь Пирридов поглотил Его сотворенную плоть, психическое пламя бушевало в мире смертных и в мире нематериальном. Огонь стекал по конечностям Откровения, освещая изнутри Его тело и распростертые руки. Он кричал и извивался, как пойманный в ловушку зверь.
Свет померк и исчез, а вместе с ним исчез и Откровение.
Только серебряное кольцо пережило пожар, оно упало на каменный пол с музыкальным звоном. Магнус опустился, чтобы поднять его, и, вороша концом посоха пепел Откровения, надел на средний палец правой руки. На плоской верхушке кольца был изящно вырезан стилизованный глаз.
Магнус сжал кулак, его сыновья собрались вокруг.
Он ощущал их замешательство, их чувство, будто они плывут по течению. Никто из них не предвидел этот момент, даже он сам. Ничего не знать о будущем — перспектива, которая не нравилась ни одному корвиду.
— Ты убил его… — выдавил Амон.
— Я убил марионетку, а не ее хозяина, — уточнил Магнус, поднимаясь и направляясь к золотому пьедесталу. Он поставил ногу на первую ступеньку и повернулся к ожидающим его сыновьям.
— Дальше я один, — сказал он. — Постройтесь в мандалу, если конечно сможете сформировать ее втроем, и ждите меня.
Ариман шагнул вперед и сказал:
— Делай, что должен сделать, мой господин.
Магнус кивнул и начал подъем к гигантской фигуре на Золотом Троне с одной единственной целью. Позади у основания ступеней его сыновья выстроились в часть мандалы, держа болтеры наготове по бокам.
Примарх шагал широко и уверенно, и, хотя трон находился высоко, ему потребовалось всего несколько мгновений, чтобы достичь самой вершины пьедестала.
Возможность находиться в непосредственной близости от отца ранила Магнуса глубже, чем он ожидал. Со времен Никеи они не делили единое физическое пространство, а воспоминания о лицемерии того дня все еще грызли его сердце, как осколок шрапнели, слишком опасный, чтобы его удалить.