Это и есть вы. Усвойте это. Вот оно! Это то, как вы использовали предоставленные вам возможности. Как распорядились собой.
Усвойте это! — кричал Форман. — Вы не станете в конце концов коронованной особой! Вас не выберут президентом. Вы не будете кинозвездой. Не выйдете замуж за принца. А кого это волнует? Вот главное!
Это было ужасно.
А потом тон Формана изменился. Больше он не кричал, и мы поняли, что теперь он жалеет нас.
— Свою грусть вы повсюду несете с собой, куда бы вы ни пошли. Вы тащите за собой по жизни своих мертвецов. Ну и что? Что вы от этого получаете? Ничего. Так зачем вы делаете это? Подумайте, какую цену вы платите. Посмотрите, как это будит в вас ярость и жажду мщения. Посмотрите, как это отталкивает вас от людей, которые вам не безразличны. Посмотрите, как это удерживает вас от того, чтобы покончить раз и навсегда с мертвыми.
Голос Формана согревал нас.
— Единственная вещь, на которую вы способны, — это выживать. Но даже этого вы толком не умеете, потому что энергия, которую вы тратите на печаль, ярость и отмщение, не может быть использована больше ни на что. Так войну уж точно не выиграть. Послушайте меня. Есть еще кое-что — по ту сторону выживания. Это нечто большее, чем просто выживание. Нет, я не скажу, что это такое. Вы должны понять это сами. И поймете, обещаю вам.
Выпустите из себя печаль. Она держит вас, как якорь. Не держитесь за нее. Вам больше не нужно таскать это за собой.
А потом, спустя некоторое время, когда вытекла последняя капля грусти, мы сели на пол у стен. Мы были выжаты до конца. Кто-то продолжал тихонько всхлипывать, но на лицах уже появились улыбки, а слезы были слезами облегчения и радости.
А потом наступило время обеда.
А после обеда…
52 ДОГОРАНИЕ
Никто никогда ни к чему не готов. В противном случае не имело бы смысла переживать это.
Я устал.
Устал сражаться. Устал убегать. Устал жить.
Я смотрел на бетонные опоры моста и думал о том, как было бы просто покончить с болью раз и навсегда. Быстрое движение руля — и все закончится.
Только закончится ли?
С моим везением я, пожалуй, выживу.
Возможно, я просто сшибу пролет моста своей башкой; считается, что армейские фургоны прочны, как танки. А если нет?..
Пока я размышлял о прочности машины, мост промелькнул мимо…
… и я понял, как был близок к тому, чтобы и в самом деле крутануть баранку в сторону.
Я съехал на обочину.
Нет, только не здесь. Автострада открыта со всех сторон. Слишком незащищенное место.
Я не мог останавливаться — и не мог ехать дальше. Кто это сказал однажды, что ад так же бесконечен, как скоростные автострады? Наверное, такая мысль приходила в голову многим. Слишком уж это очевидно.
Двадцать минут спустя шоссе сузилось до четырех полос и свернуло к предгорьям.
Здесь.
Я притормозил возле площадки для отдыха. Если включить детекторы, никто не подъедет, не подав сигнал тревоги.
Съехав с шоссе, я с трудом открыл дверцу и почти что вывалился наружу. Мои руки дрожали от изнеможения. Я лег, уткнувшись лицом в траву, просто дыша зеленью. И розоватостью. Пахло хорошо — сахарной пудрой.
А потом, когда зрение сфокусировалось, я увидел маленькие розовые ростки, проклевывающиеся то здесь, то там. И голубые тоже. Так вот что я нюхаю! Я сел и огляделся. На будущий год здесь вообще не останется; зелени.
Я встал. Обошел автобус. Отошел в сторону. Я начал нервничать. Вернулся. Может быть, следовало прихватить винтовку? Нет, наверное, не стоит. Если меня собирались сожрать, пусть жрут.
Я не знал, чего я хочу: жить или умереть.
— Ты знаешь, чем хторранин предпочитает нюхать обделавшегося человека? — спросил я у себя.
— Нет. А чем хторранин предпочитает нюхать обделавшегося человека?
— Своим желудком. Это было не смешно.
Я засунул руки в карманы. Вынул их. Было тревожно. Хотелось есть, даже подташнивало. Хотелось бежать. Спрятаться. Дело во мне или виновато все то розовое, голубое, красное и оранжевое, что я видел вокруг? Не выделяют ли хторранские растения в воздух такое, отчего люди сходят с ума?
Такое объяснение было не хуже других. Я пошел прочь от автобуса — только бы что-то сделать.