— Да, мэм.
— Вы кинули нам обглоданную кость, но я знаю, что многое вы скрыли. Я смотрела ваше дело. Из него следует, что вы прошли через страдания. Я права?
— Да, мэм. Это так.
— Спасибо. Теперь я хочу спросить вас кое о чем и прошу вас отрешиться от личных переживаний. Как бы вам ни было трудно, это необходимо. Вы нужны как непредвзятый наблюдатель, испытавший все на собственном опыте.
— Я сделаю все, что в моих силах, мэм.
— Уверена, что вы постараетесь. Итак, вопрос, капитан. По вашему мнению, ренегаты по-прежнему остаются людьми?
— Э… Мэм, я наблюдал их в разных ситуациях. Я видел, как они праздновали дни рождения своих детей, катая малышей верхом на червях. Вы когда-нибудь сталкивались с червем в карнавальном наряде? Если бы это было все, что я видел, я ответил бы вам: да, ренегаты нашли способ сохранить человечность и включить червей в свою жизнь. Но это не все. — Я остановился и откашлялся. — Дайте мне стакан воды, пожалуйста.
Помощница президента налила воды из графина и протянула мне.
— Спасибо.
Она мимолетно улыбнулась и исчезла. Я продолжал: — О другом мне не хотелось бы говорить. Я предпочитаю не думать об этом, не хочу даже держать в голове. Но, боюсь, это останется там навсегда. Я видел, как человеческие существа нацеливали червей на людей. Как оружие. Видел, как человеческие существа бросали детей в загон, чтобы пустить их на корм червям. Я видел… — У меня перехватило горло, голос пропал. Я зажал рукой рот, потом глаза. — Видел моих собственных детей…
И снова из глаз моих непроизвольно потекли слезы. Лиз сунула мне салфетку. Я отвернулся, чувствуя ее руку на своем плече.
— Все хорошо, Джим, это пройдет, — говорила она. — Все хорошо.
Через минуту я взял себя в руки.
— Госпожа президент, вы просили меня сохранить непредвзятость. Но это невозможно. После всего, что я видел у ренегатов, мне остается сказать лишь следующее: существует предел, после которого их отождествление с червями становится настолько полным, что они теряют последнюю точку соприкосновения с человечеством. Когда мы захватили Племя, напавшее на Семью, вопрос, который нам предстояло решить, не касался их вины, это не вызывало сомнений. Суть заключалась в нашем ответе. Что мы должны сделать с этим. Все сводилось к тому же: как относиться к ренегатам — как к людям или как к червям? Ответ, к которому мы пришли в Семье, заключался в том, что самим фактом коллаборационизма ренегаты отказались от своей человечности. Я не знаю, может ли это служить ответом на ваш вопрос, но для Семьи он был очевиден. И я в нем уверен до сих пор. Я не думаю, что предатели человеческого рода заслуживают лучшей участи, чем наши враги. Я сел.
— Благодарю вас, капитан. По-моему, вы со всей определенностью выразили свою точку зрения.
Президент, казалось, была обеспокоена. Лиз повернулась ко мне, положила руку на мое колено и шепнула: — Ты справился прекрасно.
Я стряхнул ее руку и, уставившись в пол, думал: что же я сделал? Кого я предал на этот раз?
62 МАЛЕНЬКИЙ КУСОЧЕК ПРАВДЫ
Тот, кто ненавидит историю, обречен ее переписывать.
— Пойдем, — сказала Лиз, вытаскивая меня из кресла. — Накормлю тебя обедом. — Она быстро потащила меня к двери.
Два человека в форме направились нам наперерез, но Лиз только покачала головой и, не останавливаясь, увлекла меня дальше.
— Полковник Тирелли! — позвал один. Лиз захлопнула дверь у них перед носом.
Но они не отставали.
— Полковник!
— Не оборачивайся, — приказала Лиз. Преследователи догоняли нас. Генералу Уэйнрайту было за шестьдесят; он покраснел, запыхался и говорить мог одними междометиями. Полковник же был вылитым оловянным солдатиком. Генерал сказал: — Знаете ли, вы так просто отсюда не уйдете!
— Не понимаю, о чем вы, генерал. С вашего позволения, у меня назначена другая встреча.
— Вы состряпали эту конференцию. Подтасовали карты.
Полковник схватил ее за руку и остановил. Лиз посмотрела на лапу, державшую ее за локоть.
— Уложить его? — спросил я Лиз, шагнув к нему.
— Если попытаетесь, считайте себя трупом, — рявкнул военный.
— Я давно труп, — заметил я, но он не понял. Лиз дотронулась до моей руки.