— Ладно, не расстраивайся ты так. Я слышал, что, когда два человека влюбляются друг в друга, получается очень радостная штука.
— О да. Я просто забыла. — Она улыбнулась. — Хочешь, еще потрахаемся?
Я не мог удержаться от смеха, — Я люблю тебя и соглашусь со всем, что придет тебе в голову.
— Неужели? Могу я дать волю рукам? Она дала им волю.
— Да?
Я опустил глаза.
— Я обдумываю ответ.
Она проследила за моим взглядом.
— Мне нравится твой ответ.
— М-м, нравится?
— Я склоняюсь к этому.
— Ну, тогда я склонен поторопить события… Телефон прервал наш смех. Мы дружно выругались: — Дерьмо!
— Подожди минуту, — сказала Лиз. — Попробую дотянуться до него…
— Я буду двигаться с тобой.
— Не думаю, что у нас получится.
— Получится. Двигай свою…
— О черт. Ладно, мы пытались… — Она откатилась от меня и схватила с ночного столика телефон. — Тирелли слушает.
Ее лицо затуманилось.
— Повторите… Зачем? — спросила она с досадой. — Ладно, я буду здесь. Да, возможно, всю ночь. Спасибо. — Она выключила телефон.
— Кто это был?
— Диспетчерская. — Она не прижалась ко мне снова. Я убрал руку с ее плеча. Она вдруг стала маленькой и грустной. Вздохнув, она сказала: — Они разозлились. Я отключила свой бипер, а меня искали. — Она легла лицом ко мне, но ее глаза были где-то далеко. Она потерла нос. — Они приказали, чтобы я оставалась здесь, но не объяснили зачем.
Я ничего не ответил, просто ждал. Здесь было что-то еще.
Она похлопала меня по спине.
— Думаю, я могу. Давай? — Ее голос помягчел. — Мне кажется, мы можем что-нибудь придумать, правда?
— Как насчет того, чтобы я просто обнял тебя?
— Хорошо бы.
Мы замолчали. Все остальное было не важно. Это могло и подождать.
У нее была гладчайшая кожа.
Прикасаться к ней — наслаждение.
Я почувствовал себя юношей по имени О'Квинн, которого очень тревожило, есть ли отверстие в коже…
Спустя некоторое время я снова рассмеялся.
Лиз приподнялась на локте, другой рукой убирая волосы с лица.
— Что?
— Лимерики.
— Лимерики?
— Ага, лимерики.
Она недоуменно моргнула.
— Мне говорили, Джим, что ты ненормальный, но…
— Все правильно. Я ненормальный. Полностью затраханный. Я слышу голоса и галлюцинирую с тех пор, как три года назад на меня упал червь.
— Но тогда все сошли с ума. Это нормально, а потому не может служить оправданием. Почему лимерики?
— Сам не знаю. Я просто думаю лимериками. Она схватила мою руку и заломила назад пальцы.
— Почему сейчас?
— Ой! Хорошо, хорошо. Я вспомнил тот, что сочинил о тебе.
— Ты сочинил обо мне лимерик?
Я пожал плечами, испытывая нечто вроде смущения. — Да.
— До сих пор еще никто не посвящал мне стихи. — Лиз нагнулась и поцеловала меня.
— Мне кажется, что сначала ты должна послушать, а уж потом благодарить.
— Здравая мысль… — Ее глаза затуманились. Она подозрительно нахмурилась. — Что ж, давай послушаем твой лимерик.
— Ладно, только потом не говори, что я тебя не предупреждал.
Она снова заломила мне пальцы. Я зачастил:
— Почему на карнизе? — удивилась Лиз.
— Я не объясняю — просто сочиняю. Она хмыкнула.
— Почитай еще.
— Ладно.
Я прочитал о Чаке, который утку любил — такой был чудак, жареную и отварную, а больше всего заливную — и слезть с нее не мог никак.
Лиз посмотрела на меня пустым взглядом.
— Я не поняла.
— Ну, слезть с утки. Понимаешь, как в той шутке: «Ты можешь отпустить медведя?» — Ну?
— «Могу. Только он меня не отпускает».
— О. Это мило.
— Мило? — Я вздохнул. — Хорошо. Тогда попробуем другое: «А без утки кончал он в кулак».
Она изобразила ужас.
— «И однажды собрал он аншлаг».
— М-м. — Она помахала рукой, показывая сомнительность последнего варианта.
— Ладно, еще одна попытка: «Приправлял ее гарниром, еще теплым — из сортира, а майонез он делал…» В этот момент снова запикал телефон.
Лицо Лиз застыло.
Она потянулась и с испугом взяла аппарат.
— Тирелли.
Несколько секунд она внимательно слушала, потом лицо ее посерело.
— Она сделала это? Когда? — Лиз быстро села и включила свет, Я вопросительно посмотрел на нее. Она сделала знак, чтобы я молчал, и продолжала напряженно слушать. Лицо ее все мрачнело.