Я ненавидел это состояние. Ненавидел, что мы снова превращались в животных, что эта гребаная кровь, которую мы привыкли получать с утра, сдерживала нас все эти годы, а теперь, без нее, мы стояли на грани.
— Какого черта он мстит нам всем?! — разозлился Родерик, врезая кулаком по столу, а затем схватил бутылку виски и с яростью швырнул ее в стену.
Бутылка разлетелась вдребезги, осколки осыпали пол, но никто даже не вздрогнул. Мы все были напряжены, как натянутые струны, которые готовы были порваться в любой момент.
— Вот такой вот у вас братик, Родерик, — протянул я, медленно и задумчиво, мой голос был едва слышным, но острым, как лезвие.
Родерик бросил на меня злой взгляд, но ничего не сказал. Что он мог сказать? Все мы знали, что это правда.
— А если этот ублюдок не объявится? — Родерик снова взорвался, его голос был громким, резким, как крик умирающего зверя. — Если он вообще, блядь, убил ее?!
От этих слов меня прошибло. Холодная волна прокатилась по всему телу, сковала мышцы.
Картинка, которую нарисовали его слова, вонзилась в мой мозг. Она была отвратительной, мучительной. Оникс, лежащая бездыханной, ее глаза закрыты, ее тело холодное.
Мои руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, и я почувствовал, как что-то внутри меня начинает рваться.
— Он не убил бы ее, — выдавил я сквозь зубы, запрокинув голову к потолку, словно это могло помочь унять бурю в моей голове. — Это чертовски невыгодно.
Я говорил это скорее себе, чем им. Потому что мне нужно было поверить в это. Я должен был.
Тишина повисла в комнате. Гнетущая. Тяжелая.
Все только сейчас начали осознавать серьезность ситуации.
Мы, клан Вандор-Бельмонте, клан, который владел этим городом столетиями, были на грани. Без нее, без ее крови, мы больше не сможем выходить в люди. Мы будем заперты. Замкнуты в четырех стенах, как звери в клетке.
Я почувствовал, как грудь сжалась. Это была не просто ярость. Это было нечто большее. Что-то, что разъедало меня изнутри.
— Уже темнеет, — сказал я, поднявшись с дивана. Мой голос прозвучал твердо, как удар молота. — Собирайтесь. Поедем в западную часть города.
— Там практически никто не живет, — заметил Элиан, его голос был глухим, усталым, но он все еще цеплялся за логику.
Я посмотрел на него, едва сдерживая раздражение.
— Именно поэтому они могут быть там, — устало добавил я, проходя мимо него.
Каждый шаг был как удар по самому себе. Эта беспомощность, это отчаяние — все разрывалось в груди, но я не мог позволить себе сломаться.
Потому что если я сломаюсь, то кто-то должен будет заплатить. И я уже знал, кто это будет.
Кайрен.
Этот сукин сын заигрался.
Мы выехали тремя машинами, погрузившись в ночь, которая становилась нашим естественным временем суток. Каждый из нас знал, зачем мы здесь. Каждый понимал, что времени у нас практически не осталось.
Я сидел за рулем, сжав руль так сильно, что кожа на руках побелела. Мотор ревел, как зверь, в такт тому гневу, который бурлил внутри меня. Западная часть города всегда была темной зоной, заброшенной, полупустой. Идеальное место, чтобы спрятать кого-то. Идеальное место для того, чтобы скрываться.
— Ты уверен, что они здесь? — спросил Орфей с заднего сиденья.
Я не ответил сразу, мои глаза скользнули по темнеющим зданиям впереди.
— Нет, — отозвался я холодно. — Но если я был бы Кайреном, я бы выбрал именно это место.
— Слишком пусто, слишком тихо, — заметил Элиан из другой машины, его голос пробился сквозь рацию.
— Вот именно, — коротко бросил я.
Когда мы подъехали к одному из кварталов, я резко остановил машину. Мотор заглох, тишина тут же навалилась, как тяжелое покрывало.
— Здесь выходим, — сказал я, глядя в зеркало заднего вида, где сидел Орфей.
— Проверить на людей? — спросил он.
— Да. Нам не нужны свидетели, — кивнул я, захлопывая дверцу.
Мы с Орфеем и Элианом двинулись вперед. Ветер трепал одежду, ночной воздух был густым, пахнущим сыростью и ржавчиной. Этот район был похож на выжженное поле, с пустыми домами, закрытыми окнами и разбитыми вывесками.
Мы прошли чуть дальше. Шаги раздавались громко в этой тишине, словно каждый из нас был один на всей улице. Я чувствовал, как напряжение растет.
А потом я услышал шорох.
Едва уловимый звук, но достаточно, чтобы мои инстинкты взорвались.