Но дело не только в близости, а во всем. Ему нравилось ее общество, остроумие. То, как эти черные глаза с приподнятыми уголками щурились от улыбки. То, как она скептически вскидывала тонкую бровь, язвительно, с аристократическим акцентом, упрекая его за безумные идеи.
Рассказав про Стеллу, Лоу был готов, что Хэдли его осудит. Он бы точно не винил ее за такую реакцию, уж слишком много на нее свалилось. Ему никогда не забыть, как навзрыд рыдала мать, узнав эту новость. Она была разочарована и в отчаянии от безвыходности ситуации: ей не только не позволили бы забрать внучку к себе, но даже понаблюдать за девочкой издалека. Адам отказал, не желая смущать малышку, и был прав.
Но Хэдли хорошо восприняла это известие. Лоу внимательно наблюдал за ней, уверенный, что если она как следует поразмыслит, то снова станет шарахаться от него. Но нет, случилось маленькое чудо. Лоу был рад как никогда.
Лоу въехал в Пасифик-Хайтс, и город превратился в такое же размытое пятно, как и блуждающие в голове ленивые мысли. Его мир будто перевернулся, а потом встал на место. Будто Лоу не сознавал свое шаткое положение, пока не почувствовал, как приятно стоять прямо.
Все волнения, обуревавшие его после возвращения домой, показались не такими страшными. А все проблемы решаемыми. Его разум нагнал по скорости мотоцикл, создавая картины блестящего будущего с Хэдли. Большой дом, семья. Она будет управлять отделением антиквариата. А он… ну он пока еще не придумал. Путешествия с дядей не казались такими привлекательными как прежде. Плохая еда, пропитанная потом одежда, тяжелая работа, болезни и бессонница. Все это можно вытерпеть, когда убегаешь от чего-то, но не тогда, когда у тебя уже есть кто-то или что-то.
Может, раскопки под ужасным солнцем вместе с Хэдли не были бы так плохи. Лоу представил ее в пустыне в традиционном египетском платье джелаба и улыбнулся. Возможно, ей будет проще, чем ему. Интересно посмотреть на ее лицо во время прогулки по руинам храма.
Размышляя об этом, он взбежал по ступенькам дома Магнуссонов и, открыв сетчатую дверь, едва не столкнулся с Уинтером. Тот неподвижно стоял, источая холод сильнее, чем мясо в морозилке.
– Где, черт побери, тебя носило?
– И тебе, черт возьми, добрый день, – поздоровался Лоу, обходя брата.
Уинтер вытянул руку.
– Тебя не было всю ночь, и ты возвращаешься в таком виде? Что ты натворил? Путался с проституткой?
Лоу пристально посмотрел на брата.
– Только попробуй повторить!
– Ты защищаешь хранительницу музея? – Разные глаза Уинтера сузились, а на губах заиграла мрачная кривая усмешка. – О да, я знаю. Грета рассказала, что ты приводил ее сюда.
Черт побери слуг и их болтливость.
– Ты не впервые шляешься по ночам. Неделю назад Йонте рассказал, что ты приехал домой в «паккарде» под утро. Ты и тогда был с хранительницей?
– Не твое дело.
– Она наследница из высшего общества. Черт побери, Лоу! Если уж встречаешься с такой девушкой, то хоть веди себя, как полагается. Если тут все болтают, думаешь, ее слуги молчат?
Он хотел было возразить, что у Хэдли нет горничной, но передумал. И Уинтер не так уж не прав. Хэдли дружила с лифтером, который сегодня холодно посмотрел на Лоу, спускавшегося вниз. Не говоря уже о других жильцах ее дома, которые, если бы заметили его в неурочное время, точно бы сплетничали. Он особо не таился.
– Сфера антиквариата Сан-Франциско не так уж обширна. Пойдут слухи, что ты с ней встречаешься, и молва дойдет до сотрудников ее музея. Попечители, спонсоры… Осторожно, а не то испортишь репутацию дамы.
– Я осторожен.
– И ты обычно не выполняешь свои обещания и удираешь из спальни через окно. Не обижай ее.
– Мне приятно знать, как ты веришь в меня, – кисло ответил Лоу.
– Зачем ты заходил к Велме?
Хоть кто-нибудь может держать язык за зубами?
– Не твое дело. По просьбе ее отца мы с Хэдли работаем кое над чем для музея.
Уинтер вскинул бровь со шрамом.
– Пожалуйста, скажи, что в этом деле не замешан Голдберг.
– Конечно, нет. – Во всяком случае, насколько известно Хэдли. И ему не хотелось об этом думать ни сейчас, ни когда-либо. Боже, в доме так жарко. Лоу ослабил галстук, чувствуя капли пота на лбу.
Между ними повисло натянутое молчание, пока Уинтер не сдался, и, тяжело вздохнув, не продолжил по-шведски:
– Луве, так нельзя. Я знаю, что ты хочешь пробить свою дорогу в жизни, но ты не можешь мотаться по всему земному шару с дядей, в противном случае ты, как и он, останешься один.