- Где они, говори?! - не спросил, прорычал не хуже того косматого. Пальцы цапнули гулящую за ворот рубахи, притянул грубо:
- Ты с ними, да?! Завлекала меня?!
- Нет... Сарусом клянусь... - голос девицы упал до шепота, в глазах плеснулся страх. - Пусти... я ж как лучше хотела...
Если врет, то искусно. Вспомнилось про мокрую тряпку и про добрые слова, стыдно стало, но не попятишься. Пока играет в крови злой кураж - иди до конца!
- Ладно, тебя не трону. Показывай, где они.
- Так ушли ведь! В ночь еще, как тебя почистили! Хотела спомогнуть тебе, а взамен что?! Дурень и есть дурень!
Голова кружится, но идти можно, а злоба силы умножает. Двор обошел на одном дыхании, перед харчевней палица прыгнула в руку, и по двери наподдал изрядно. Внутри тоже никого, лишь давешний служка откуда-то вынырнул.
- Вновь приветствую молодого воина! Что желаем заказать?!
Издевается что ли? За ворот его и палицу над головой!
- Я ничего не буду заказывать! Я нору вашу разбойную огнем выжгу!
Служка, не в пример гулящей, испуга не выказал. Качнулся за чужой рукой, взгляд наполнился укоризной, будто у старца перед несмышленышем.
- Ох, говорил же я храброму воину! Он был так весел и безрассуден, а эти люди... да и люди ли...
- Что ты такое бормочешь?!
- Они бывают здесь иногда, но мы им не рады, клянусь. Никто не может радоваться таким гостям! Их главный, Ур... он себя так зовет, но это не имя. У волкулаков[1] не бывает имён!
- Да? - мгновенная изморозь прошла по телу, отозвалась огнем под горлом, в яремной вене. Мягкое людское горло, не прикрытое даже серебряным медальоном, горячая кровь...
- Я думал, это байки для детворы!
- Храбрый воин еще так молод. Сейчас волкулаков мало, они не любят шумных мест, только некоторые совсем ничего не боятся. Думаю, ватага Ура - это просто люди, разбойники, но он один стоит их всех. Не ищи их, если не ищешь своей погибели!
- Да что вы заладили в один голос?! Советчики добрые, ядунова напасть!
Развернулся, дверь дернул, но на выходе вспомнилось еще кое-что.
- Слушай, э-э... у тебя тут вчера певец был. Такой, с чужеземным именем!
- Оникс? Он тоже ушел, под утро. Этот человек поет опасные песни, а потому нигде не мешкает подолгу. Удивляюсь, что он еще не на плахе!
- Ты прав. Я вчера назвал его вруном, но про многое не успел спросить. Куда он направился?
- Это ведает лишь Сарус, - лицо служки превратилось в маску, будто снова про огненный мох заговорили. - Повторю свой совет, храбрый воин, насчет этого человека тоже. Он не разбойник и не волкулак, но рядом с ним трижды опаснее. Лучше уж поищи Ура с ватагой!
***
Стыд пришел через пару поприщ от постоялого двора. После того как вышел, не простившись, толкнул смерда, выгребавшего навоз, по калитке палицей треснул. Всю похабщину исполнил, будто хмельной приказчик, или стражник. Легко так куражиться, если нет рядом высших каст, и Бирюка, и учителей. И отца с родней. Даже Жухана с Касютой, способных одернуть и осмеять. Сам себе хозяин - а в голове, оказалось, ума не водится! Одна брага и злость. Лучший ученик Гнезда - даже боги тебя не приняли, и прав Бирюк, что навесил железку вместо серебра! Наговорил сладких речей и выпнул восвояси, чтоб обид не осталось! Мудр учитель, жизнь знает - сколько уж таких дурней перевидал!
Злые слезы застилали глаза, но за палицу не хватался уже. Брел и брел себе. Мысли, мало-помалу, сделались ровнее: с хмельным питьем пора укоротиться, а насчет ярости совсем непонятно. Может, брагой порождена, а возможно, всегда обитала внутри. Пряталась от суровых порядков Гнезда, а теперь вот вырвалась из-под спуда. Отцовская родовая ярость - тот, помнится, суров был как три Ядуна. К Ярсу вовсе любви не питал, мог и палкой вытянуть по хребту. Мать - тонкая, но не хрупкая, железный стержень в теле и теплота глаз. Как она пела вечерами над люльками младших... до кромешного ужаса, свалившегося на Залесье, до белых тряпиц над домами...
Вспоминать не хотелось. Заболтать бы страхи веселой беседой, как делал все пять лет! Не с кем! Народу на шляхе полно, только нет рядом равных-понимающих. Вереницы телег с землепашцами, купеческие возы, пешие смерды и ремесленники. Раз проскакал верховой разъезд стражи, будто ища кого. Может, давешнего гусляра? Занятный человек, хоть и врет много. Жаль, не потолковали на свежую голову.
Обедать пришлось вовсе скромно - отыскался в дорожном узелке огрызок лепешки, еще с Гнезда. Сгрыз, будто и не было. За водой сошел с дороги к колодцу под развесистым дубом, а там, вдруг, сделалось не до жажды. Издали показалось, что соломенные пугала на дубе развешены. Вблизи разглядел - люди. Трое бывших людей, перехваченных веревкой за шею. От жары почернели уже, раздулись, мухи вокруг и зловоние нестерпимое.