У центрi ж знову гуркотiла ломова битва. Пряжило сокце, жаром горiли шаблi, дула мушкетiв нагрiлися, аж пашiли. Вже козаки густо вкрили степ бiля шанцiв ворожим трупом, але на кожну козачу шаблю припадало по п'ятнадцять ординських, щербилися шаблi, й притомилися руки змахувати ними. Сiча була нещадна. Козаки й татари похрипли, тепер тiльки дзвенiла сталь, бахкали пострiли, iржали конi. Осiдланi, без вершникiв, татарськi конi виривалися з сiчi й мчали в степ. Iржало й кiлька козацьких коней, поранених стрiлами. Коноводи тримали їх з усiх сил, двоє чи троє добили.
Шанцi були доброю тарчею козакам. Одначе вони щодалi бiльше осувалися, й нарештi татарам вдалося прорватися на лiвому краї досередини. Татарськi бахмати перескакували рiв, басували, вривалися в табiр, небавом шанцi в тому мiсцi розтовкли зовсiм, татари попливли у випiр плавом. Там боронилося лише з десяток запорожцiв, та ще з правого боку на схожому на острiвець серед потокiв води горбку, що лишився од шанцiв, манячила одинока постать. То був Кайдан. У довгiй, до п'ят, киреї, з насунутою на очi кобкою, закутавши другою киреєю груди й голову, молотив важкою гакiвницею майже наослiп по головах, по шаблях, по крупах коней. Був обтиканий стрiлами, мов їжак колючками, проте жодна не сягла глибоко тiла.
Сiрко, що вже давно побачив потужну татарську налогу, кинувся до земляного городка, та запорожцi, котрi стояли на ньому, вже й самi поспiшали до мiсця скрути. Попереду швидко бiг Мiюський, вимахував шаблею, лице йому було перекошене, вiн щось кричав, але не розiбрати що. Сiрко забiг навперейми, помахом шаблi зупинив переднiх ("пропадуть, по одному порубають татари"), шикував у стрiй. З ним була i вся його друга команда — тридцять сiчовикiв, вони несли караульну i пiдпомiчну службу при кошовому i бiля наметiв. Козаки стали батовою — трьома лавами, пiшли, виставивши вперед списи. Штрикали коней, стрiляли з пiстолiв. I таки потисли, погнали ординцiв назад. Сiрко йшов у першiй лавi, в однiй руцi тримав пiстоля, в другiй — шаблю. Пiстоля — на крайнiй припадок, рубався шаблею. Вже весь умився потом, вже спiтнiла й рука, але черен шаблi, обвитий дротом, мовби прикипiв до долонi. Крива козацька шабля захищала вiд ударiв зверху, як щит.
— Коней, коней жигайте! — гукав вiн.
Одурiлi од болю, кровi та диму, дикi татарськi конi харапудилися, гризли одне одного, кидалися наослiп, скидали вершникiв, татарам було важко в отакiй веремiї щiльно спрямувати удар. Сiрко йшов попереду козакiв, шабля миготiла над його головою, й миготiв червоний шлик шапки: i для козакiв, i для татар отаман тепер здавався майже велетнем. Сiрко вiдчував себе неначе в човнi над порогами. Пiд ногами — безодня, а вiн летить, i душа його легка, й тiло легке — душа звiльнилася вiд оболонки страху, весь вiн спрямований на одне — досягти мети.
Раптом Сiрко вiдчув, як йому мовби вогнем пропекло лiву ногу. Проте не зупинився — боявся, що зупиняться козаки, а до вилому було зовсiм недалеко. Вони тисли татар з усiх бокiв; збитi в купу, ординцi вже не мали змоги рвонутися, розсипатися по табору — втiкали. Утiкали i всi iншi вподовж шанцiв. Даремно ревли алайчавушi, перiщили тих, що втiкали, ремiнням по плечах, даремно вимахував бiлим бунчуком солтан на вороному конi, — татари мчали в степ.
Горiла, несамовито кричала рана, здавалося, ногу рвали довгi зуби: в чобiт цебенiла кров. Коротка стрiла в чорнiм опiреннi провисла, здавалося, її гнула до землi невидима рука. Вона пробила штани, онучу й занизалася в литку. Сiрко оглянувся, чи нiхто не дивиться, швидко застромив у землю шаблю, дiстав з пiховцiв ножа на срiбнiм ланцюжку, розрiзав чобiт. Рана була не важка, але болюча. Вiстря пробило шкiру й м'яз. Ще трохи — й вийшло б навилiт. Зцiпивши зуби, штовхав стрiлу вперед, аж почервонiло в очах, доки чорне, закривавлене вiстря не виткнулося з того боку. Тодi вийняв стрiлу з рани. Кров зацебенiла дужче, вiн вийняв iз загортка в поясi жмут павутиння, затоптав у рану. Вiдтак перевзувся, зняв з пояса гаман з кресалом та люлькою, пiстольну кобуру — все це висiло з лiвого боку, гаман засунув до кишенi, кобуру викинув, важко пiшов до шанцiв. Сумне видовисько одкрилося його очам: скрiзь по валу та бiля нього лежали порубанi та дострiлянi козаки, вже нiкому було носити поранених, вони повзли самi, кривавлячи ковилу i євшан, чулися стогони, прокляття, молитви, погуки на порятунок. Простягав угору руки козак iз закривавленим лицем — стрiла пронизала обидвi щоки, але отаман не зупинився: не мав чим допомогти, та й не було коли. Треба було допильнувати, щоб осавули розставили решту козакiв, та подивитися, чи скрiзь зарiвняли осипи на шанцях. Випори закладали кiнським трупом та землею. До отамана пiдiйшов Нiс, спокiйний i розважливий, як завжди, тiльки зрошене потом чоло та блiдi рум'янцi на вже немолодому обличчi свiдчили, що також побував у бою. Вiн пораяв перенести на середину шанцiв хоч одну ручницю. з могили: мовляв, козаки на могилi одiб'ються й самi. Сiрко наказав учинити так i пiшов до городка, звiдки його гукали козаки. Поруч Сiрка просто з барильця пив воду Охрiм Сич, зморщене, наче печене яблуко, обличчя сiчовика аж пашiло задоволенням, вода збiгала по гострiй бородi i текла за пазуху. Гострий, порослий поодинокими сивими щетинами борлак Сича ковкав, Сiрко й собi потягнувся до барильця та й опустив руку. Йому махали руками, вигукували його ймення одразу троє запорожцiв, щось їх розтривожило вельми. Ледве видряпався вгору, ще не перевiвши подиху, окинув зором табiр. На недосвiдчене око то була повна руйнацiя, майже погром, але отаман одразу побачив, що всi козаки пильнують свого мiсця, що пiдпомiчники носять з ям у невисокiм обривi над Сивашем порох та кулi, й подумав, що вiдходити за вал гуляйгородка рано. Крутилася ще якась думка, либонь, про тi ж ручницi, але козаки вибили її криком.
— Батьку, орда, ще орда.
Та звiстка була немов раптовий випал гармати. Й скрикнула рана, вiдгукнулася десь у грудях, пiд серцем, та вiн задушив той крик. Подумав з тугою: щось сталося з командами, котрi пiшли в Крим, адже не прийшли й досi. Вiн видивлявся орду, що насувала з правого боку. її вкривала густа курява, орда йшла купно, прямувала на ханський бунчук, що, звихрений вiтром, майорiв, як бiлий рушник. Попереду трiпотiли два ряди зелених прапорцiв, звиваючись над клубками куряви, погойдуючись то в лiвий, то в правий бiк. I враз Сiрко зiрвав з голови шапку, вдарив нею об землю бiля нiг. — Литаврщику, — закричав, — бий" на коня"! То свої. Свої! Маленький, верткий, довгорукий, схожий на мавпу литаврщик, що сидiв пiд городком, вибив довгий, голосний дрiб. Вiн стрибав довкола литаврiв i бив не вгаваючи. До нього по чорному схилу котилася червоноверха, оторочена кабаргою, отаманова шапка, вiн управно, паличкою, пiдхопив її, помiняв на головi на свою сукняну з пропаленим верхом. А на могилi протяжно, хрипко подавала гасло труба: вартовий дозорець теж розгледiв умовнi покиви зелених прапорцiв.
* * *
Зачувши ще один згук сурми, Митрофан Гук глибше увiткнув голову в колiна. Вiн не розiбрав того поклику, сприйняв його як знак до нового бою. До шпитальних наметiв, за якими лежав у бур'янi, повзли й повзли пораненi, але вiн їх не бачив i стогонiв їхнiх не чув, хоч сам‑таки напросився на початку бою в допомогу цилурикам. Зате чув шум битви, вiн вiдчував її всiм тiлом, яке трусилося, немов у пропасницi. Ну нащо, нащо напросився у цей триклятий похiд! Чого сподiвався вiд нього? Бахчисарайського золота? Слави? Нехай вона буде тричi проклята. Й нехай буде проклятий гетьман, чий резидент наобiцяв йому золотiї гори за правдивi i точно описанi перипетiї походу та домови i перемови, якi вестиме кошовий отаман з донцями та ордами. Вже йому не вийти звiдси, вже його тут потнуть злi й хижi ординцi. Хоч би якось порятувати життя, хоч би якось вiддатися в полон. Вiн скиглив, неначе побитий пес. I стогнали, ойкали пораненi козаки, котрi повзли до наметiв. А тодi Гук зарився обличчям у кермек, заткнув пальцями вуха i лежав мертвий, хоч ще й живий, на порепанiй, чорнiй, гнилий землi.