Несколько мелких брызг легли ей на щеку. Хэл нежно стер их пальцами. Получилось, что руки оказались у нее на плечах и стали нерешительно поглаживать их.
Потом, повинуясь импульсу, он распахнул свой плащ и, прижав ее к себе, спрятал от дождя и брызг. Хэл почувствовал, как ее нежные ладони легли на его шерстяной свитер, и сильнее прижал Лауру к себе.
Она, казалось, прекратила борьбу с собой. Ее притягивала к нему сила, менее видимая, чем туман, но более мощная, чем шумевший под ними океан. Руки она держала перед собой то ли в мольбе, то ли оказывая сопротивление, а лицо она отвернула в сторону и спрятала у него на груди почти в трагической позе.
Было что-то настолько детское в том, с какой стыдливостью она сдавалась ему, что он легонько прижал ее к себе с той нежностью, с какой отец прижимает к себе любимое дитя.
Она стояла неподвижно, прижавшись щекой к его груди, чувствуя его дыхание и учащенное биение сердца.
Наступило молчание. Их никто не видел, потому что все туристы собрались внутри катера и слушали рассказ гида, вещавшего с бруклинским акцентом. Бухты они больше не видели. Только, когда катер стал подходить к пристани, от которой отчалил, он тихо прошептал ей на ухо:
– Можно я отвезу вас куда-нибудь в теплое место?
Она промолчала, но ее тело легко прижалось к нему. Она выразила свое «да» столь своеобразно, что ошибиться было невозможно.
Он взял ее за руку. Так они спустились по сходням и пошли к машине. По дороге он снова взял ее руку и сжал, продолжая о чем-то говорить. Но она его не слушала. Лаура услышала уже вполне достаточно.
Она не знала того места, куда они приехали. Маленький уютный вестибюль, пахнущий домом, чей-то голос, тесный лифт, отделанный и благоухающий ореховым деревом. Потом они шли коридорчиком, застеленным темным ковром, и подошли к двери с номером.
Он отпер ключом дверь и замер, глядя на нее. Волосы Лауры еще не просохли после морской прогулки, ее личико выглядело виноватым и было ангельски красиво.
– Если вы не хотите, то не надо, – спокойно произнес Хэл. – Я вас пойму, поверьте мне, Лаура.
Она подняла на него свои красивые черные глаза и приложила свою маленькую ручку к его губам, чтобы он замолчал. Выражение ее глаз было таким серьезным, какого Хэл никогда ни у кого не видел. Ее глаза показались ему окном в другой мир.
Ланкастер распахнул дверь, сделал шаг в сторону и с улыбкой объявил:
– Леди первыми. Лаура прошла в комнату.
В ту ночь Хэл не смог заснуть ни на минуту. Он лежал в своей постели, уставившись в потолок, и ему чудились грезы, подобных которым он не видел с детства. Он удивлялся им, потому что отвык от их красоты. Но они наполняли его сердце и тревогой из-за того, что он так много потерял, пока взрослел.
В детстве Хэл верил, что у мира есть какое-то свое лицо, многообещающее, полное тайн, и он иногда посматривает им на Хэла, высовываясь из-за бесцветных будней.
Благодаря своеобразному детскому шестому чувству он рассматривал многие окружавшие его предметы как одушевленные. Люди ему казались огромными, а к каждому прожитому дню он относился как к звену в цепочке отдельных таинственных приключений, которые вели его к неизвестному и волшебному.
Он просыпался бывало по утрам – тогда комната Стюарта находилась напротив через коридор, а Сибил была совсем маленькой и спала в детской – лежал и размышлял своим детским умом о тайнах мироздания.
По мере того как он рос, его тайные размышления и мечты все реже посещали его. Возможно потому, что к нему пришли юношеские заботы, а также потому, что никто другой из его близких или сверстников не умел разглядеть внутренней окраски окружающих предметов, которая раньше так властно притягивала к себе его внимание.
Когда он оглядывался на себя в прошлом – что случалось все реже и реже – он вспоминал только, что с его индивидуальным видением мира были связаны грустные мысли и что такие мысли предполагают в их обладателе повышенную ранимость и наивность. Поскольку же он был уже не таким наивным и распрощался с грустью, то красота, которая когда-то так манила его, ускользнула из его жизни.
Но сегодня она к нему вернулась, словно из сказки. Забытая все эти годы, она снова вернулась к нему. Он словно чудесным образом очутился на тропинке судьбы, провалился в нужный момент в какую-то яму и оказался в волшебной стране своего детства. Хэл чувствовал себя растерянным. Ему казалось, что все его прошлые ошибки, слабости, неверные решения и прожитые понапрасну годы искуплены светом, озарившим его, и жизнь снова забурлила в его жилах. Он действительно почувствовал, что именно этого ждал все эти годы – вернуться в свое внутреннее святилище, где вещи окутаны неземным очарованием, где люди – пришельцы из легенд, где мир полон волшебства.