«Идите в море, – думал он. – В море… в море…»
У скальной гряды, нависшей над ним, рассвистелись дирижаблики, и Керро понял, что ему пора присоединиться к Томасу на берегу. Поднялся он с трудом – за время долгого сидения затекли ноги. Чтобы не замерзнуть, Керро пришлось даже натянуть белый корабельный комбинезон, который Аваата хранила в гнезде.
Когда Керро ступил на тропу, один из дирижабликов завис над ним, опустив щупальца к самой земле, чтобы подхватить поэта, если тот оступится.
«Аваата, сестра моя», – подумал Керро, и дирижаблик насвистел ему ответ.
Крутая тропа среди остробоких скал казалась Керро привычной, настолько, что он мог нести в себе маяк, не отвлекаясь на то, куда поставить ногу, и одновременно размышлять, вспоминая, как недоверчиво расспрашивал его Томас.
Он требовал объяснений и не верил почти ничему из услышанного.
«Он верит, что Аваата проецирует в его мозг странные образы. Что я научился тому же, что я – мастер иллюзий. Он верит только в то, что может потрогать, и даже в том сомневается».
– Аваата, – вспомнил Керро собственные слова, – не порождает видения. Она даже не она. Я потому и говорю – Аваата и дирижабликов называю – Аваата.
– Мне известно это слово! – воскликнул Томас.
– Единое во множестве. Это слово из древнего языка народа моей матери.
– Твоей матери? – изумленно переспросил Томас.
– Разве Корабль не сказал тебе? Я рожден из чрева женщины, женщиной выношен и выкормлен. Ты, кажется, говорил, что Корабль обо всем тебе поведал?
Томас хмуро глянул на него, из чего Керро заключил, что попал в больное место. Но ни это, ни что-то другое не помешало Томасу собрать армию – ни разъяснения истинной природы Авааты, ни насмешки над ограниченностью его знаний. Половина этой армии – и спецклоны, и нормалы – ждала сейчас наверху, на скалах, молясь, чтобы на борту челнока нашлось оружие. Многие заранее спустились к берегу.
В темном небе над головой Керро его страж-Аваата посвистел горестно и весело, откликаясь на его мысли.
«Сможет ли эта армия спасти тебя?» – спросил Керро.
«Аваата умрет через несколько суток. Возможно, она возродится».
«Оукс еще не победил, – подумал Керро. – Льюис со своими вирусами и токсинами – они не понимают твоей силы».
Из дыхалец дирижаблика вырвался негромкий пересвист – так Аваата могла бы выразить сомнение. «Чем вызвано это чувство безнадежности, – подумал Керро. – Усилиями Томаса или неизбежной гибелью Авааты – электрокелпа/дирижабликов, организмов-клеток, единства во множестве?»
Эта мысль напугала его.
«Если ты решишь, что тебе конец, – подумал он, спускаясь к берегу, – тебе точно конец!»
Он вышел из расселины между утесами и ступил на широкий песчаный пляж. Томас стоял у самой кромки прибоя – еще одна черная тень среди многочисленных валунов. Могучие валы разбивались о гальку, на ветру носились соленые брызги. Ритм прибоя гремел в воздухе, через песок пробирал до костей. Керро коснулся скальных ворот, пропустивших его в это прибрежное царство, – утес был холодный, влажный и тоже вздрагивал под ударами волн.
Без усмиряющего море келпа прибой начинал подмывать берега – разбивая прибрежные скалы в часы прилива, унося обломки в бездну. Скоро все, что построила Аваата, будет поглощено бешеной пучиной.
Страж-Аваата висел над плечом Керро. Щупальце касалось щеки поэта, разделяя с ним память чувства.
«Да, это самое место».
Это здесь, вспоминал Керро, он учился воспринимать складывавшиеся веками поэмы, славящие скалу, и песок, и море, и жизнь-в-себе Авааты, подчиненную извечному ритму кружения лун и солнц. Здесь череду ударов волн о берег прерывало порой громкое «Шлеп!» оторвавшегося от материнских стеблей дирижаблика, который уплывал прочь, волоча по воде пуповинные щупальца. Хотя вся Аваата была единым существом, Керро ощущал особенное сродство с этим рожденным в ночи дирижабликом. Он вслушивался и приветствовал песней рождение каждого. Далекое «Шлеп!» завораживало его, наполняя ощущением чуда, точно услышанная молитва. И крохотное создание взмывало над темными водами, улетая в ночь.
«И этого больше не будет?»
Керро шептал строки гимна этим погибающим клеткам Авааты и чувствовал, как тело его передает их в слиянное единство, словно поэт стал наконец единым целым с Аваатой.
От его слов море засияло – одновременно отсветами вставших лун и сиянием дружбы Авааты. И в этом свечении из темноты выступила партизанская армия Томаса. Сам ее вожак казался силуэтом в ночи. Керро вышел из тени скальных ворот и приблизился к загадочному «другу Корабля».