Что здесь творится?
Раненый вновь обернулся к заведшим свое плакальщицам. Голос его был силен – куда сильнее, чем ожидала Хали.
– Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?
Отвернувшись от них, путник устремил взгляд на Хали. Он все еще держался за бок, и на губах его выступила розовая пена – верный признак пневмоторакса.
«Корабль! Что они делают с ним?»
«Наблюдай».
– Ты пришла издалека, – произнес раненый, – чтобы засвидетельствовать сие.
«Он говорит с тобой, Экель. – Голос Корабля не позволил ей впасть в оцепенение. – Можешь ответить».
Поднятая толпой пыль забивала горло. Хали подавилась словами, прежде чем выдавить:
– От… откуда ты знаешь, что я издалека?
Голос ее был голосом дряхлой старухи.
– От меня ты ничего не скроешь, – ответил раненый.
Один из солдат с хохотом ткнул копьем в ее сторону – так, в шутку.
– Иди-ка ты подобру-поздорову, старая. Может, ты издалека пришла, а я тебя еще дальше пошлю.
Товарищи его покатились со смеху.
«Никто не тронет старуху», – вспомнила Хали уверения Корабля.
– Пусть знают, – крикнул ей раненый, – свершилось!
А потом ее захлестнули гневные крики толпы и окутали клубы вонючей пыли. Хали едва не задохнулась, покуда люди проходили мимо, горло у нее перехватило. Когда кашель отпустил, она повернулась и невольно вскрикнула. На вершине холма, там, куда стремилась толпа, на двух столбах с поперечиной, вроде того, что тащили за раненым, висели люди.
Толпа расступилась на миг, и Хали снова увидала избитого путника.
– Если кто и поймет волю Божию, – крикнул он ей в тот краткий миг, – так это ты!
Толпа вновь скрыла его.
«Волю Божию?»
Чья-то рука коснулась ее плеча, и Хали испуганно шарахнулась. Рядом с ней стоял парень в буром балахоне. Изо рта у него воняло дерьмом.
– Он сказал, что ты явилась издалека, матушка, – проныл он елейным голоском. – Ты знаешь его?
Хали хватило одного взгляда в глаза вонючему, чтобы испугаться за судьбу хрупкого старческого тела, вмещавшего ее рассудок. Это был опасный человек… очень опасный. У него были глаза Оукса. Он обладал силой творить зло.
– Ответь-ка мне, – пропел он, и голос его сочился ядом.
Вы зовете Аваату светлячком в ночном море. Аваата сомневается в ваших словах, ибо Аваата видит пейзажи ваших мыслей. С трудом проходит Аваата тропами ваших раздумий – они сплетаются, меняя направление с каждым шагом. Но Аваата и раньше шла подобными путями, исследуя просторы чужой мысли. Ваши призраки ведут Аваату. Мы связаны в едином пути.
Что за призрак зовете вы естественной вселенной? Вы отобрали его у своего Бога? А… нет, вы отъяли часть себя, чтобы создать невозможное. Чтобы творить, необязательно разрушать себя. Ваша сила – в расплывчатости пейзажа вашего рассудка, в несложенности путей вашей мысли. В вас самом таится нечто, направляющее каждую мысль. Почему же вы ограничиваете их свободу малой частью доступного вам простора?
Вы находите различие между чертежом и уже разбитым садом. Вы вечно готовитесь и говорите себе: «Сейчас я скажу что-то о…» И этим вы ограничиваете свободу своего слова и слушателя заставляете принять ваши ограниченья. И все ради того, чтобы свести урезанные данные в простую, линейную систему понятий. Оглянись, человече! Где ты нашел простоту? Разве первый взгляд на один и тот же пейзаж говорит тебе то же, что второй? Почему же твоя воля столь несгибаема?
Все знаковые системы пронизывает магическое сродство между предметом и подобием, между реальностью и символом. Это явный фундамент языка. В большинстве наречий слово «вещь», или «предмет», происходит от того же корня, что и слово «речь», а то в свою очередь уходит корнями в древнюю волшбу смысла.
Оукс замер в молчании, глядя на стоящего у порога кэпитанской каюты Хесуса Льюиса. Что-то назойливо жужжало под ухом. Оукс не сразу вспомнил, что оставил включенным голопроектор, все еще показывавший аграриум Д-9 изнутри. Да… там же деньсторона в разгаре. Он стукнул по выключателю.
Льюис отошел от двери на шаг и снова остановился, тяжело дыша. Жидкие соломенные волосы его растрепались, черные глаза бегали – привычка, которую Оукс наблюдал у большинства нижсторонников. На остром подбородке Льюиса поверх пореза была прилеплена нашлепка псевдоплоти и еще одна – на узкой переносице. Тонкие губы кривила усмешка.
– Что с тобой?
– Клоны… – нервный вздох, – …взбунтовались.
– А Редут? – Оукса передернуло от ужаса.
– Цел.
Прихрамывая, Льюис добрел до дивана и рухнул плашмя.
– У тебя не найдется немного твоей фирменной? В Редуте ни капли не осталось.