Сеп поскользнулся на крови, выпрямился и снова поскользнулся, держа рога над головой, как трофей, когда что-то на полу привлекло его внимание.
Рот Марио шевелился, а изо рта наружу выбралось нечто тёмное, покрытое мешком блестящей слизи.
Сеп закричал.
Барнаби развернулся на груди Марио, его маленькие конечности вновь приняли прежнюю форму; медведь встал и повернулся к Сепу с сияющими зелёными глазами.
Он задушил Марио. Марио, защитника и друга Сепа; Марио, который не имел ко всему этому никакого отношения.
Сеп снова закричал. Медвежонок побежал к нему, олень запрокинул голову, готовясь к удару. Но когда смертоносные рога нацелились на Сепа, он пригнулся и увидел, что они пронеслись мимо его головы и поймали Барнаби, как муху в паутину.
Сеп приземлился на что-то твёрдое и квадратное и, откатившись, увидел, что это диктофон Марио.
Он схватил его и обернулся. Барнаби корчился на рогах, олень снова тряс головой, его глаза напоминали зелёный огонь.
Но стоило выдохнуть от облегчения, как изуродованное тело Марио зашевелилась на полу, а зеленоглазая голова повернулась и уставилась на Сепа.
Тот бросился в магазин для чипсов, подальше от крови и жары операционной, к единственной двери, которая не была заперта на ключ, – холодильной камере.
Но скользкие от крови пальцы не сумели с первой попытки набрать цифры на маленьком замке, а когда Сеп вытер пальцы о джинсы и хотел попробовать ещё раз, то понял, что разум пуст – он не мог вспомнить код.
Дверь в операционную открылась, и Сеп увидел две зелёные светящиеся точки, отражённые в матовой стали двери.
– Твой день рождения, – сказал он себе под нос, когда Марио, медленно волоча ноги, пошёл к нему. – Мы задержались допоздна и ели пиццу; мы всегда ели пиццу на твой день рождения…
Существо обогнуло стойку…
– И это День Греции…
Толстые пальцы коснулись его руки…
– Двадцать пятое! Твой день рождения двадцать пятого марта!
В последнюю секунду он набрал цифры и вбежал внутрь. Когда тело Марио ударилось о закрывшуюся дверь, Сеп закрыл лицо руками и заплакал.
В холодильной камере было темно, если бы не тусклый свет уличных фонарей, льющийся через старое окно на крыше, стекло которого было заткано плотной тканью паутины.
– Марио, – прошептал Сеп, прислушиваясь, как большие руки молотят по двери, и в отчаянии оглядывая свою камеру. – Господи Иисусе, Марио… Господи, я не могу…
Затем он вспомнил Аркла, сидящего с джойстиком в гостиной Лэмб. Сеп повернулся к потолочному окну и глубоко вздохнул.
– Марио становится плохим, – повторил он. – Герой убегает, карабкаясь по верёвкам и лианам.
Сеп поставил ногу на пустую нижнюю полку.
Потом понял, что там не пусто.
Собака с зелёными глазами повернула к нему голову, а за ней вспыхнуло бесчисленное множество других глаз – поменьше, более вытянутых или, наоборот, округлых.
В дверь снова ударили.
– Да сколько можно-то! – возмутился Сеп, отбиваясь от чьей-то пасти и карабкаясь на следующую полку.
Зубы вцепились в его джинсы, и что-то длинное и холодное начало медленно карабкаться по ноге. Сеп посмотрел вниз и увидел пару крошечных зелёных глаз, почувствовал, как длинные пальцы впиваются в ткань. С замиранием сердца Сеп узнал очертания Мистера Милаха.
Игуана зашипела, и Сеп понял, что не просто умрёт, если так и будет стоять, но его смерть вдобавок будет медленной и мучительной.
А тело сожрёт игуана-зомби в костюмчике.
– Да отвалите вы все! – воскликнул Сеп, изо всех сил прыгнул и толкнул окно. То надёжно запечатали краска, время и ржавчина. Сеп надавил сильнее, стукнул кулаком, услышал, как рама начала поддаваться.
Дверь треснула под тяжестью веса Марио.
Сеп молотил по окну ещё и ещё, всё сильнее и сильнее, пока стекло не разбилось, а затем пролез в пустую раму, скинув ящерицу на пол за миг до того, как Марио с рёвом ворвался в тёмное помещение.
53. Следы
Сеп намазал антисептиком пострадавший палец и оторвал от жилета полоску, чтобы перевязать рану, а затем они с Арклом наблюдали, что творится за воротами кладбища, Аркл потирал спину Сепа, пока тот плакал. Лица по ту сторону прутьев ничего не выражали, тёмная одежда была разорвана, а бледные руки трясли цепочку висячего замка.
– Их так много, – сказал Сеп, положив большой палец на кнопку воспроизведения диктофона, но не мог её нажать, зная, что запечатлелось на плёнке. – Это так грустно. Это даже не страшно, а просто грустно. Видеть, что мы наделали.