Соображения эти побудили халифа Акбара, после того как он достаточно потрудился для своей славы, подумать об удовольствиях. В этом отношении отец его Гассан, который сам ни в чем себе не отказывал, не особенно его баловал. Поэтому Акбар счел справедливым отбросить строгость к себе, раз никто более его к этому не принуждал. Итак, он решил уделить некоторое внимание своему гарему. Не было ли естественным для него отдохнуть немного от столь великих забот? С этой целью он собрал там, из отдаленнейших областей своих владений, прекраснейших рабынь. Но это собрание красавиц было бы неполным, если бы он не включил в него несравненную Фатиму, которая по свежести своей и блеску была поистине розой и жемчужиной Багдада.
Если халиф Акбар не обрел во власти того счастья, о котором мечтал в дни своего заточенья, то и в любви он не нашел того удовлетворения, какого ожидал. Правда, Фатима обладала столь прекрасным лицом и телом, что ей можно было простить некоторые несовершенства ума и характера, но все-таки слабости, которые она выказывала, способны были омрачить влюбленного, даже если бы влюбленный не был великим государем, а известно, что это положение не избавляет от сердечных страданий. Таким образом, благородный Акбар, мудрости которого дивился весь Багдад, легко дошел до безумств, свойственных любящим. Акбар познал муки ревности и все терзания страсти. Ему приходилось сносить упреки, придирки, капризы и выдумки прекрасной Фатимы. Самым удивительным было то, что, несмотря на огорчения, которые она ему доставляла, Фатима с каждым днем занимала все большее и большее место в мыслях Акбара. В конце концов она стала единственным предметом его забот, так что он начал все более и более сокращать часы, уделяемые делам. Где бы ни находился Акбар, всюду он думал об одной лишь Фатиме. Все, что не было ею, казалось ему скучным и унылым, а между тем она ему причиняла немало огорчений и печалей, самою мучительною из которых было, пожалуй, сознание, что Фатима дергала когда-то за бороду халифа Гассана. Акбар не мог этого позабыть. Он был поистине влюблен, до такой степени, что жалел о невозможности признаться кому-нибудь в своих горестях.
Не в силах будучи выдержать, он кончил тем, что однажды открылся своему брату Али, скорее, впрочем, в форме намеков, чем прямого признания. Вместо того чтобы пожаловаться на Фатиму, он стал распространяться о тяготах государственных дел:
— Очень трудно управлять людьми, если не поступать с ними, как делал старый Гассан, который меньше думал о их счастье, чем о их покорности, для чего главным средством ему служили веревка и палка. А между тем мужчины — существа почти наполовину разумные!
И в то время как Акбар вздыхал, думая о Фатиме, Али сказал ему с улыбкой:
— Ах, брат мой, как справедливы ваши жалобы! Кто бы сказал, в то время как мы были пленниками нашего отца, что смерть его не явится для нас началом счастья! Не мечтали ли вы о власти? Не желал ли я свободы? Теперь вы могущественны, и я свободен, и вот, если вы сетуете на вашу судьбу, то и я не больше доволен своею. Ни один из нас не чувствует себя удовлетворенным. Между тем, с тех пор как вы стали моим господином, я могу лишь радоваться вашей доброте. Дружба, которую вам угодно оказывать мне, доставляет мне всеобщее уважение. Каждый старается угодить мне, и я пользуюсь всеми выгодами власти, не неся ее бремени. И, однако, я не считаю себя счастливым, по крайней мере не чувствую себя им, что сводится к тому же. Я испытываю беспричинную скуку, от которой не могу избавиться и которая делает мне пребывание в Багдаде несносным. Вот почему я пришел просить вас позволить мне уехать на некоторое время. У меня явилось желание повидать свет. Добавлю к этой причине еще то, что мне недавно сообщили, будто в Дамаске поселился человек, продающий счастье. Он торгует им в лавочке на базаре. Мне передавали, что он доставляет тем, кто к нему обращается, радость и душевное спокойствие. Нет тревоги или печали, которой бы он не исцелил. Поэтому мне захотелось, с вашего разрешения, повидать его. Я собираюсь путешествовать под чужим именем, потому что не следует обнаруживать перед простыми смертными, что принц — увы! — способен испытывать любопытное желание быть счастливым, достаточно одного того, что мы, как и они, подвержены болезням, и не следует в их глазах еще более принижать себя до их состояния. Поэтому, брат мой, я прошу вас отпустить меня. Быть может, я привезу оттуда нечто такое, что окажется полезным и вам и мне. Но я вижу, что сюда направляется прекрасная Фатима, и, судя по ее виду, мне лучше оставить вас с нею наедине.