Его жена, прежде чем сделаться таковой, носила имя девицы де Ла Бланшер и жила со своими родителями в замке на Мезе. Ей было тогда шестнадцать лет, и она наполняла родительский дом своими капризами и ребяческими шалостями. Отец и мать обожали ее и потому несколько встревожились, когда узнали, что их местности угрожает война. Неприятель приближался форсированным маршем, и мы располагали, чтобы задержать его наступление, лишь слабым заслоном войск. Г-н и г-жа де Ла Бланшер подумывали уже о том, чтобы перебраться в город, когда пришло известие о прибытии подкреплений под начальством г-на маршала де Бревана. Эта новость заставила переменить намерения г-на де Ла Бланшера, и, вместо того чтобы запрятать ключи от дверей, он приказал приготовить все, что нужно, на случай, если г-н де Бреван пожелает поместиться со своим штабом в замке.
При свете факелов, ибо ночь уже наступила, вышел г-н маршал из своей кареты у подъезда замка. Г-н де Ла Бланшер, приветствуя своего гостя, проводил его в гостиную, где находились его жена и дочь. Девица де Ла Бланшер сделала ему лучший из своих реверансов, не испугавшись вида его высоких ботфорт, огромного парика и голубой ленты. Затем, после обычных любезностей, г-на маршала провели в его покои и оставили его там наедине с его мыслями.
Мысли эти оказались довольно необыкновенными, ибо на следующее утро г-н де Ла Бланшер, призванный к маршалу, подумал, что его обманывает слух, когда тот объявил ему в упор, что безумно влюбился в девицу де Ла Бланшер и не уедет отсюда, не заручившись обещанием девицы де Ла Бланшер стать его супругой.
Добрейший г-н де Ла Бланшер, передавая своей дочери это странное предложение, ждал, что она расхохочется ему в лицо, и безгранично было его удивление, когда девица де Ла Бланшер, выслушав его слова с величайшей серьезностью, объявила, что г-н маршал самый подходящий для нее муж и что она рассчитывает превосходно поладить с ним, с его огромным париком и его голубой лентой. Словом, она готова была, как только окончится кампания, стать маленькой супругой маршала.
— Так оно и случилось, — говорила она мне со смехом. — Мой муж и я жили в добром согласии. Наши характеры превосходно сошлись, и союз наш был счастливым во всех отношениях. Правда, моему дорогому маршалу приходилось мириться с некоторыми моими безрассудствами, но разве моя молодость не оправдывала их в достаточной мере? Впрочем, он от души мне их прощал, ибо доброта его была столь же великой, как и храбрость. И все же он всегда на меня сердился за одну вещь, которой никак не мог позабыть. Когда он погружался иногда в долгое молчание и морщил брови, я знала, что было причиной его задумчивости. И я принималась тогда смеяться. Он видел, что я догадывалась, и прекрасный шрам на его щеке краснел от гнева.
И г-жа де Бреван, запрятавшаяся в своей стеганой будочке, подымала глаза к портрету мужа, висевшему на стене и, казалось, повелевавшему ей молчать неподвижным жестом своего украшенного лилиями жезла.
— Ах, — продолжала она, — мой бедный маршал, я знаю, что причинила вам большую досаду! Помните вы то утро, когда вы уезжали, увозя на своем пальце точно такое же кольцо, как то, что вы оставили на моем пальце? Вы отправлялись, чтобы командовать в битве, которая должна была рассеять врагов короля. Все было вами обдумано, и вы были уверены в победе. Слава протягивала вам новые лавры, но вы не спешили их принять. Вы оставляли позади себя любимое лицо, которого, быть может, вам не суждено было более увидеть. В первый раз ваше мужественное сердце билось не от одной лишь любви к сражениям. В первый раз вы подумали о том, что ядра, бомбы, мушкеты и шпаги — очень гадкие орудия, служащие невеселому делу. Вы внезапно поняли, что наше человеческое тело — весьма хрупкий инструмент и что достаточно нескольких унций свинца или железа, чтобы произвести в нем великие разрушения. И в первый и единственный раз в вашей жизни, господин маршал, вы почувствовали страх, такой страх, что даже в пылу сражения вам понадобилось сделать усилие, чтобы не согнуть спину, когда вы услышали залпы мушкетов. Вы почувствовали страх при мысли, что, быть может, вас принесут окровавленного к моим ногам и что, быть может, над вами склонятся заплаканные глаза, которые вам так сладко было бы увидеть улыбающимися вашей славе.