Синьора Бакколи не солгала. Г-н Плантье, французский художник, был примерным соседом. За целую неделю я лишь мельком несколько раз его видел. Это был молодой человек лет тридцати, застенчивый и незаметный. Он, казалось, отнюдь не искал моего знакомства. Я ему был за это благодарен. Я наладил себе чудесную жизнь, состоящую из безделья и прогулок. Очарование Венеции вновь захватило меня. Я испытывал особого рода романтический восторг, который рождается из ее атмосферы, насыщенной меланхолией и лихорадкой. Не есть ли Венеция тот город, где легче всего мечтается о прекрасных и фантастических приключениях?
Приключение, постигшее меня, было из числа самых обыкновенных и даже самых глупых. Однажды, спускаясь по ступенькам моста, я поскользнулся на лимонной корке. Меня привезли со сломанной ногой в дом Бакколи, и г-н Плантье, там находившийся, помог мне подняться в мою комнату. На другой день он зашел справиться о моем здоровье. Так как я предвидел, что мое заточение будет продолжительным, и боялся соскучиться, я поручил синьоре Бакколи передать мою просьбу г-ну Плантье навестить меня. Я хотел отблагодарить его за выказанную им мне симпатию. Г-н Плантье очень мило изъявил свою готовность. Он ежедневно заходил на несколько минут посидеть около моего шезлонга. Естественным предметом наших разговоров была Венеция.
Однако, удивительным образом, Венеция, казалось, нисколько не интересовала г-на Плантье. Его равнодушие к ней меня изумляло. Что же он в таком случае делал все три года, которые провел здесь? Впрочем, ничуть не более как будто интересовало г-на Плантье и искусство, которым он занимался. Он говорил о нем с явным чувством усталости. Тщетно расхваливал я ему красоты Венеции и чудеса венецианской живописи — он меня слушал с видом безнадежной печали. По мере того как я ближе знакомился с этим человеком, он все более казался мне непонятным; тем не менее у него не было недостатка ни в уме, ни в образовании, но, без сомнения, какое-то событие, о котором я не решался его спросить, парализовало его дарование и разрушило жизненные силы. Мало-помалу г-н Плантье стал мне рисоваться героем романа.
Между тем моей ноге становилось лучше, и я мог уже делать несколько шагов по комнате. За этим упражнением застиг меня однажды г-н Плантье. Достав из моего сундучка несколько стеклянных бус, какие выделывают в Мурано, я возвращался к моему шезлонгу, когда он вошел. При виде бус, которые я держал в руке, он покраснел. Сев возле меня, он с минуту молчал. У него был очень смущенный вид, и он смотрел с волнением на цепочки цветного стекла. Вдруг он заговорил:
— Ах, сударь, извините меня, но всякий раз, как я вижу эти стеклянные бусы, я вспоминаю печальный случай, сделавший меня таким несчастным, каков я теперь и каким не всегда был; ибо, сударь, я не всегда был тем жалким дурачком, каким сейчас должен вам казаться. Три года тому назад, когда я впервые приехал в Венецию, я был полон энтузиазма и прекраснейших планов. Я хотел сделаться большим художником, разгадать тайны мастеров и попытаться стать им равным. Мною владело благородное честолюбие, и, кроме того, я был влюблен. Молодая девушка, которую я любил и на которой надеялся жениться, была бедна, как и я, но бедность меня не пугала, как не внушала, кажется, страха и ей. Мы дали друг другу слово. Заказ, сделанный мне одним другом ее семьи, должен был нам помочь. Надо было написать копию с «Похищения Европы» Веронезе, и, чтобы выполнить ее, я приехал в Венецию.
У г-на Плантье развязался язык, и я чувствовал, что бедняга облегчал свою душу этим признанием. Он продолжал:
— Можете себе вообразить, с каким жаром я водрузил мой мольберт перед полотном Дворца Дожей. Кроме моей работы, у меня была лишь одна мысль: о моей любви. Нежное лицо Жюльетты улыбалось мне из глубины отсутствия. Отчего не была она со мной, чтобы так же наслаждаться красотами Венеции! Как чудесно отразился бы в ее глазах дивный свет волшебного города! Отчего не мог я послать ей мягкий радужный блеск его заключенным в одном из прекрасных ожерелий восточного жемчуга вроде тех, какие вешали Веронезе и Тьеполо на шеи своих Европ и Клеопатр? Вместо этих драгоценностей я выбрал для нее самые блестящие из стеклянных жемчужин, которые выделывают так искусно венецианские стекольщики.