Я часто представлял себе эту Равенну в каникулярные месяцы, оцепенелую от жары, подавленную молчанием, окутанную, как мертвец высокими соснами Пинеты, но действительность превзошла мои ожидания. Когда я прибыл в Равенну, там была удушающая температура. Небо было тяжелым и грозовым, без красок, без солнца. Ни малейшего ветерка в раскаленном воздухе. Я словно окутан был свинцовым плащом. Атмосфера была поистине дантовской. И какое запустение, какое одиночество на улицах, где между плит пробивалась высохшая трава! Да, эта жгучая Равенна действительно выглядела городом, заброшенным после эпидемии чумы, тем более что в ней носились болотные запахи, миазмы клоак. Несмотря на это, город был полон захватывающей красоты, и я чувствовал себя во власти его мрачного очарования, когда, осмотрев главные достопримечательности, после быстрого и одуряющего перехода от гробницы Галлы Плациды до мавзолея Теодориха, возвращался в гостиницу к обеду.
Равеннская гостиница была столь же пустынна, как и сам город. Я в этом убедился, войдя в столовую. Все столики были свободны, кроме одного. За ним сидел одинокий гость. Признаться ли вам, что я инстинктивно почувствовал к нему интерес? То, что этот человек находился в Равенне в такое время года, позволяло мне предположить в нем вкусы, сходные с моими. Подобно мне, и он, без сомнения, был склонен к меланхолическим мечтаниям и угрюмым думам, к которым путешествие так располагает. Эта мысль вызывала во мне к нему симпатию, и я стал наблюдать его с некоторым вниманием.
Это был человек среднего возраста, ближе к старости, чем к молодости, прилично одетый и явно из зажиточного круга. Было весьма похоже на то, что он француз. Его поза мешала мне рассмотреть его лицо, но, когда на шум, который я произвел, уронив вилку, он оглянулся, я увидел — увы! — что оно принадлежало к числу самых обыкновенных. Его незначительные и вялые черты, выражавшие посредственность и довольство жизнью, сразу же вызвали во мне полнейшее равнодушие.
Не таковы были чувства этого человека ко мне, потому что, когда, окончив обед, я удалился в маленький садик гостиницы, он последовал за мной и довольно скоро ко мне подошел. Он прочел мое имя в книге для приезжих, и ему были известны мои статьи о Бернини. Сделав мне по поводу них комплимент, он попросил разрешения сесть рядом. Едва у нас завязался разговор, как он заволновался и сказал:
— Простите, сударь, мою рассеянность, я забыл вам представиться. Мое имя — Морис Курте.
Обыкновенно я избегаю навязчивых знакомств, но в этот вечер я был склонен искать общества. Правда, г-н Курте не обещал оказаться очень занимательным собеседником, хотя он и читал мои статьи, но он имел вид славного человека, а печаль этой опустелой Равенны лежала у меня камнем на сердце! Целый день я был во власти самых безнадежных мыслей. Моя жизнь представилась мне такой тщетной, жалкой, неудавшейся! Старая скорбь вновь пробудилась во мне... Я почувствовал все то непоправимое, что было следствием некоторых событий моей жизни. В особенности одно из них — любовь юности, встретившая препятствия, причем слабость моя помешала осуществиться лучшим моим надеждам, — встало в моей памяти со всей его ужасающей горечью. Стоит ли жить, если жить — это значит накоплять в себе бесплодную золу воспоминаний?
Хотя эти мысли рисковали остаться непонятыми достойным г-ном Курте, круглые щеки которого раздувались в такт с методичными затяжками толстой сигары, я попытался их изложить ему, подчеркнув в особенности печаль, исходящую от этой гнетущей и знойной Равенны, окостеневшей в ее священном прошлом, с ее мозаиками, где жизнь застыла в сверкающих камушках длинных фигур, экстатических и молчаливых. Г-н Курте слушал меня внимательно. Но вскоре он прервал меня, дружески коснувшись моей руки.
— Послушайте, мой дорогой, я должен вам сразу сказать одну вещь. Я боюсь, что мы не сойдемся с вами во взглядах на эту Равенну, где счастливый для меня случай позволил нам встретиться. Для вас Равенна — мертвый город; вы в ней не находите ничего, кроме призраков вашего прошлого, притом прошлого, связанного для вас с печалью и сожалением. Для меня, наоборот, Равенна — нечто совсем иное. Один лишь образ здесь не покидает меня, и этот образ украшен для меня всей прелестью жизни и любви.